— Ах ты, паршивец неблагодарный, ни совести в тебе, ни чести! — гремел на весь холм Лю Юньфэн. — Ради добра этого старикана родную мать предавать удумал! Ты хоть представляешь, как у неё сердце за тебя болит? Хоть раз проведать пришёл, взглянул? Да лучше б мать костыль родила — на старости лет хоть опорой бы стал!
С тех пор как с Лю Шиминем порвали все родственные связи, Лю Цюньфэн и помыслить не мог, что тот посмеет показаться вновь. Да и семьи старшего брата он здесь больше не ждал. И хоть на словах Цюньфэн зарился не пускать их даже на порог, каждый раз, когда приходил Линьцзы, прогнать мальчишку рука не поднималась. И когда племянник совершал глупые, дурные поступки, в душе Цюньфэна тлели лишь досада и боль.
Он видел, как терзается матушка. Цюньфэн знать не хотел отца, но вовсе не запрещал старшему брату проявлять сыновнюю почтительность к матери. Вот только Лю Юньфэн за всё время ни разу не проведал её! И надо же — объявление! Свалился на голову, да ещё и с порога затянул песню про наследство второго дяди! Как такое вытерпеть?
Стало быть, драка между братьями вспыхнула вовсе не на пустом месте.
Когда сородичи били челом пред могилой дедушки Лю, Лю Юньфэн опустился на колени рядом с Цюньфэном и принялся ядовито шептать ему на ухо. Он язвил, обвиняя брата в том, что тот намеренно стравливал Линьцзы с бабушкой, подбивал мальчишку на дерзости, лишь бы вызвать к нему отвращение у стариков. А сам тем временем выслуживался перед вторым дядей, чтобы прибрать к рукам всё дочиста — ведь соперников на наследство больше не осталось.
Юньфэн расставлял ловушку продуманно. Он казался себе тонким знатоком людских душ и был уверен, что вспыльчивый младший брат тут же закипит от ярости.
Нынче ведь канун Нового года, к тому же они стоят на родовой горе. Полезь Цюньфэн в драку прямо здесь — и дядя гарантированно проникнется к нему отвращением. А там можно подговорить Линьцзы подать голос, пристыдить дядюшку и выказать истинную почтительность. Дядя сразу поймёт, кто в семье настоящий хранитель устоев, и сменит гнев на милость.
Замысел казался безупречным, вот только Юньфэн просчитался. Цюньфэн и впрямь не сдержался и спустил кулаки, да только второй дядя ничуть не разгневался! Он даже пальцем не повелел разнять братьев, молча наблюдая, как Цюньфэн околачивает бока старшему.
Более того, едва возмутителей спокойствия растащили, как на Юньфэна обрушился новый удар — от сородичей по клану. Их слова едва не довели его до кондрашки.
— Лю Юньфэн, ты с каковских пор возомнил себя членом нашей ветви клана из Люцзяцунь? — накинулись на него соплеменники. — Что ты вообще забыл на предковском кладбище?
— Верен разговор! Вы с отцом отреклись от рода и выписались из клановых книг! Нечего тебе больше ноги топтать на нашей родовой горе! Порядок предков свят — где это видано, чтобы чужаков к могилам пускали?
— Вы что за ахинею несёте?! — брызжа слюной, взвыл Юньфэн.
События того дня, когда подписывался договор о разрыве семейных уз, стояли у него перед глазами. Сородичи говорили чистую правду, но признать её означало признать своё поражение.
Выплеснув стыд и ярость на сородичей, Юньфэн притолокся на месте, не зная, что ещё выдать. Тем временем Цюньфэн поднялся с земли, отряхнул снег с грязью и, даже не удостоив взглядом ни брата, ни племянника, вернулся к надгробию деда.
Затевая ссору, Лю Юньфэн надеялся выставить брата перед всеми дураком и смутьяном, а вместо этого сам лишился права подходить к родовому погосту. Ему оставалось лишь со стороны смотреть, как сородичи из клана Лю тепло беседуют у могил и делят жертвенные угощения. А они с сыном стояли на отшибе, среди полыни и пустыря, никому не нужные и заброшенные.
— Батюшка... — пролепетал Линьцзы.
Мальчик заливался слезами с той самой минуты, как отец сцепился с дядей. Он до ужаса боялся, что дядя набросится и на него, но тот за всё время даже глазом в его сторону не повёл. Не вымолвил ни слова и про то, как Линьцзы толкнул бабушку.
И вот тут Линьцзы впервые по-настоящему охватил липкий страх. Он искренне не понимал, почему всё в их жизни пошло прахом.
Прежде его ласкали и баловали все подряд: прабабушка, дедушка с бабушкой, второй дядя... Даже если вторая бабушка недолюбливала его, она никогда не показывала этого явно, а второй дедушка неизменно относился к нему с добротой. А теперь? Прабабушка отвернулась, дедушка с бабушкой стали холодны как лёд, даже Чуньфэн отдалился, а уж про второго дядю и говорить нечего — тот будто и вовсе за племянника его больше не считал.
«Неужели мы и впрямь теперь чужие?..»
Из речей сородичей до него наконец дошла горькая истина: в глазах прабабушки и родни они с отцом превратились в посторонних. Оттого и прежней любви больше нет.
— Линьцзы, ты глупости-то эти из головы выбей! — рявкнул Юньфэн. — Я к матери не наведываюсь только потому, что не хочу отца из себя выводить! Ты будто сам не знаешь, что дома творится! У той бабы брюхо на нос лезет, отец вокруг неё петухом ходит. Появись я сейчас перед матерью — отец и от меня отречётся! Из-за этого паршивца Цюньфэна старик будто с ума сошёл! Вбил себе в голову, будто все дети от нашей матери — твари неблагодарные, совершившие преступление против сыновнего долга. На меня у него зуб точёный!
При одной мысли об этом у Юньфэна желчь закипала в печени. Он был свято убеждён, что во всех бедах виноват младший брат: родился, мол, от одной матери, вот и навёл тень на честное имя старшего!
— Линьцзы, если отец и нас окончательно выставит, всё хозяйство и добро достанутся той дряни! Ты этого хочешь, а?! — Юньфэн протянул руку, чтобы сын помог ему подняться с земли.
Но едва Линьцзы подставил плечо, как вымолвил слова, едва не вгнавшие отца в гроб:
— Выходит, дядя правду сказал... Мы ведь и впрямь бросили бабушку только ради дедушкиных денег.
Мальчик смотрел вниз, на усадьбу рода Лю, и в душе его закипала тоска по прежним временам. Как же ему хотелось вернуть те дни, когда все родные души в нём не чаяли!
Раскаяние жгло сердце Линьцзы, а вот Юньфэн чуть не лопнул от ярости.
— Ах ты щенок сопливый! Похоронить меня вздумал?! — У Юньфэна от возмущения потемнело в глазах, ноги подогнулись. Он жилы рвал ради будущего сына, а этот негодяй его же и упрекает! — Не будь у меня денег, думаешь, Учитель Линь взял бы тебя в ученики?! Чтобы тебя в люди вывести, я отдал кучу серебра! А ты теперь на родного отца нос крутишь?!
— Батюшка, я же не виню тебя... Я просто... Может, пройдём в дом, проведаем бабушку? Попросим у неё прощения...
— Да разыгралось у тебя сердце! Будто я из камня скроен и мне не больно смотреть, как мать мучается! Я же о будущем пекусь: вот приберём дедово добро к рукам, разбогатеем — тогда и устроишь матери царскую жизнь! А без гроша в кармане что ты сделаешь? Сидеть у её юбки — толку-то? Прабабка твоя ещё коптит небо, матери приходится с утра до ночи вокруг неё плясать. Вот приберём имущество, прабабка к тому времени всё равно дух испустит, и заберём мать к себе на всё готовое.
— Батюшка, я всё равно пойду к бабушке, — тихо, но твёрдо возразил Линьцзы. Вступать в перекор с отцом он не хотел, но пройти мимо родного дома в канун Нового года не мог — сердце разрывалось от мысли, как будет плакать бабушка.
Отказывать сыну Юньфэн не стал, ведь они ради этого и приехали.
— В деревне языки без костей, проведает отец — нам всем несдобровать! К бабушке ступай один. Мы с твоей матерью подождём тебя у двоюродной бабушки Лю Ляньсян. Да давай поворачивайся, а то если задержимся, отец заподозрит неладное.
В этот день семейство Юньфэна приехало в родную деревню втайне от Лю Шиминя. Отцу они соврали, будто отправляются в уездный город поднести новогодние подарки Учителю Линю, а сами свернули в Люцзяцунь.
Учитель Линь жил в уездном центре, так что много времени эта поездка занять не могла. Юньфэн опасался разоблачения и спешил рассчитаться с минутами.
* * *
Когда в ворота усадьбы постучали, Чэнь Чуян подумал, будто снова пришла докучать госпожа Ли. Он окликнул визитёра через ограду, но в ответ раздался совсем иной голос. Чуян приоткрыл створку, увидел на пороге Линьцзы и от неожиданности тут же захлопнул дверь. Запускать племянника он не спешил, однако пошёл доложить матушке Лю:
— Линьцзы пришёл.
Прослышав о приходе внука, матушка Лю не выдержала и велела впустить его. Она тут же повела мальчика к бабушке, чтобы тот поклонился и замолил грех. Линьцзы сопротивляться не стал.
— Прабабушка, я в тот день не со зла вас толкнул! Простите меня! — Мальчик отвесил глубокий поклон, касаясь лбом пола, а затем отбил ещё три челобитья.
Старая госпожа Лю от такой картины растрогалась, запричитала и велела Чуяну немедленно поднять ребёнка, да ещё и приказать даровать ему слиток серебра на карманные расходы. Вот только никто не обратил внимания, что, отдавая распоряжение, старуха назвала Чуяна «госпожой Ли».
— Линьцзы, вот тебе новогодние деньги в подарок, купи себе сладостей, — ласково улыбнулась прабабушка и, указуя перстом на Чэнь Чуяна, прибавила: — Сноха, ступай кличь Второго братца, пусть придёт да поклонится мне! Где же Втушка-то мой?
Под «Вторым братцем» старуха разумела Лю Цюньфэна. После падения разум её повредился, она долго путала родных, потом будто бы оправилась, а нынче снова впала в беспамятство.
Внезапный приступ старушечьего умопомрачения озадачил Чэнь Чуяна, однако матушка Лю не растерялась. Опытной рукой она в два счёта успокоила свекровь, а после шепнула снохе, чтобы тот не принимал всё близко к сердцу — мол, старый недуг опять проснулся.
— Прошлым летом тоже такое бывало: сидит и никого в упор не узнаёт. Не тревожься, отойдёт понемногу.
Матушка Лю мягко уговаривала Чуяна не обижаться, да только тот и не думал обижаться — он закипал от праведного гнева!
Ему и раньше сказывали, что после того падения старая госпожа совсем сдала и время от времени лишается ума. Но с тех пор как Чуян вошёл в этот дом, бабушка неизменно держалась бодро и здраво! А нынче опять свалилась в беспамятство — и всё из-за того проклятого толчка!
— Линьцзы, уходи, — не сдержавшись, процедил Чэнь Чуян. Голос его звенел от обиды. — Сейчас Цюньфэн вернётся, сам знаешь его крутой нрав. Нечего в праздник устраивать скандал на всю деревню.
Линьцзы и прежде недолюбливал гэера Чуяна, а уж от таких слов и вовсе сжал зубы. Но спорить в таком положении не смел — развернулся и поплёлся к воротам.
Напоследок мальчик всё же обронил пару слов: шепнул бабушке, что отец тоже приехал, да только переступить порог не смеет.
Юньфэн был её первенцем, выношенным под сердцем долгие десять месяцев. Едва услыхав, что старший сын близко, матушка Лю не удержалась и поспешила вслед за внуком к воротам.
Выйдя на улицу, она действительно увидела Лю Юньфэна. Вот только увидела лишь его спину: сын прошёл мимо родного дома, даже не повернув головы, и стремительно шагал к выходу из деревни.
Линьцзы ушёл уже давно, и лишь тогда с кладбища вернулся Лю Цюньфэн с родичами. Его вид заставил домашних ахнуть: ссадины на лице, одежда в грязи и сухой траве — с первого взгляда ясно, что он с кем-то сцепился.
Матушке Лю даже спрашивать не потребовалось, чтобы понять, в чём дело.
— Ты со старшим братом дрался?
— Нет у меня больше старшего брата, — отрезал Цюньфэн.
Голос Цюньфэна звенел от затаённой злобы. Видя это, Чэнь Чуян тут же подхватил мужа под локоть и увёл в комнатные покои: не дело в канун праздника ходить в рваном и грязном, надо и переодеться, и ссадины обмыть.
Когда Цюньфэн сменил платье, Чуян взялся аккуратно стирать запёкшуюся кровь с его щеки и сдержать досады не смог:
— И зачем ты только связывался с ним? Накануне праздника весь в синяках вернулся!
— Пустяки, царапины одни да пару раз по бокам пришло. Я-то ему куда сильнее поднавешал, не остался в долгу!
Глядя, как муж морщится от боли, но всё равно петушится, Чуян лишь вздохнул и молча продолжил смазывать ссадины на губах и скулах.
Поняв, что суженый всерьёз расстроился, Цюньфэн смягчил тон и тихо проговорил:
— Я же понимал, что он нарочно меня поддевает. Да только когда бы мне ещё выпал случай спустить с него шкуру? Сегодня мы стояли на предковском кладбище, вот я и решил: пусть предки рода Лю видят, как рушится наша братская связь. Этим боем мы отреклись друг от друга. Отныне я палец о палец не ударю, чтобы проучить его. Не брат он мне больше, так с какой стати мне из-за него сердце рвать?
— Лишь бы ты с умом поступал, — тихо ответил Чуян, приглаживая его волосы. — Нечего чуть что кулаками махать. Случись что худшее — сам же потом и пострадаешь.
— Не тревожься, А-Чу, больше такого не повторится. Ты ведь видел хоть раз, чтобы я без причины нападал на чужих людей? — Цюньфэн сжал ладони супруга в своих и, несмотря на нующую боль в разбитом лице, тепло улыбнулся.
Он действительно отпустил эту боль. Нет больше старшего брата — нет и поводов для гнева.
Едва тяжёлый камень скатился с души, как мрачные тени улетучились с лица Лю Цюньфэна. Взоры его просветлели, он шутливо протянул руку и аккуратно щипнул Чуяна за щеку, подбивая улыбнуться в ответ:
— Скажи-ка, а ты раньше хоть раз запускал праздничные фейерверки? Я вчера у торговцев столько разных огней накупил! Вечером непременно устроим настоящий салют!
— Фейерверки?.. — ахнул Чуян. — Да они же стоят целое состояние!
В родной деревне Мэй на Новый год жильцы тоже высыпали на улицу, чтобы поглазеть в сторону усадьбы богатея Вань. Да только огненные цветы стояли так дорого, что даже местный помещик не мог позволить себе лишнего: бахнет пара залпов в небе — и снова тьма.
Чэнь Чуян всегда считал, что хоть ночные огни и пленительны, да только сгорают слишком быстро — чистый убыток! Куда разумнее было бы на те же деньги купить пару добрых кусков сочной свинины.