Старый уездный город располагался неблизко от дома, и Чэнь Чуян не смел терять ни минуты: едва выбравшись из лавки Шэн Чанъаня, он тут же отправился в путь.
Хотя Лю Юньфэн с супругой и открыли постоялый двор с ресторацией в новом уездном центре, заведение в прежнем городе они закрывать не стали. За ним присматривал Линьцзы. В том же городке сохранилась и обширная усадьба семьи Лю, где юноша жил в настоящее время.
Едва добравшись до уезда, Чуян поспешил к поместью Лю. Слуга на воротах впустил его, и ему даже удалось увидеть Сяо Хун. Увы, едва завидев гостя, девушка стала виновато прятать взгляд. Что бы Чуян ни спрашивал, она твердила лишь одно: ей ничего не известно.
По её бегающим глазам Чуян сразу понял: до здешней челяди уже дошли вести о беде Лю Цюньфэна. Юньфэн наверняка успел строжайше приказать им держать язык за зубами.
В здешнем доме Чуян хоть сколько-нибудь близко знал только Сяо Хун. Раз уж даже она так себя вела, обращаться к остальным слугам не имело смысла — никто из них не стал бы ему помогать.
— Цзянь Чунь, возвращаемся, — рассудил он.
Если родня из усадьбы умывает руки, помощи придётся искать в родной деревне. Там найдутся люди, способные подтвердить, как Лю Шиминь в своё время истязал матушку.
Когда Чуян и Цзянь Чунь спешно прибыли обратно, уже подступал час Петуха — самое время для вечерней трапезы. Чуян тут же купил хорошего вина и сытных яств, после чего устремился к уездной управе.
Лю Цюньфэн водил доброе знакомство с людьми из ямыня. Даже если бы родня не стала за него заступаться и заносить подношения, здешние стражники не учинили бы над ним пыток. Проникнуть в темницу оказалось не так уж сложно, и Чуян без помех ступил в мрачные своды тюрьмы, где наконец увидел супруга.
— Брат Янь, от всего сердца благодарю тебя.
Чуян принёс немало припасов, но оставил себе лишь один судочек, а остальные припасы передал Цзянь Чуню. Тот сразу понял, что всё это предназначалось для стражи, и сметливо удалился вместе с главным констеблем Янем.
Оставшись наедине с мужем, Чуян не выдержал: в носу закололо, и слезы неудержимым потоком покатились по щекам.
— Супруг мой...
Со дня их свадьбы он ни разу не видел этого человека в столь плачевном состоянии. Подумать только — его заточили в темницу, бросили за решётку!
Лю Цюньфэн чуть ранее уже виделся с домашними и успел дать им необходимые распоряжения. Увидев теперь отчаяние своего гэера, он сразу понял: поездка в уездный город не принесла плодов.
Он молча шагнул навстречу, принял из рук Чуяна судок с едой и, не открывая, поставил его на землю. Затем притянул к себе мужа и крепко обнял, желая утешить.
— А-Чу, не плачь. Всё образуется, не бойся.
— Угу...
Чуян понимал, что муж лишь пытается успокоить его, но мог только послушно кивнуть. Сейчас Цюньфэн сам нуждался в поддержке и утешении, и обременять его собственными слезами было нельзя.
На сердце лежала тяжесть, в душе бушевала буря несказанных слов, но ни одно из них не сходило с губ. Его супруг был куда разумнее и проницательнее его самого, и сложившееся положение понимал до мельчайших подробностей.
— Супруг мой, — произнёс Чуян, сознавая, что слезы и слепое бегство бесполезны: сейчас нужно испробовать все пути, лишь бы уберечь Цюньфэна. — Если ничего не выйдет... мы можем пожертвовать казне наши подгородные пустыри.
То, что он поднял руку на родного отца, по закону считалось тяжким преступлением против сыновнего долга. Однако если преподнести казне земли, в которых нуждалось государство, это зачтётся как великая заслуга перед престолом. Возможно, вину удастся искупить службой и избежать лютой кары.
В державе Янь сыновнее почтение возводилось в основу управления государством. Простые люди могли не знать тонкостей уложений, но одно правило заучивали накрепко: за грех нечестия и преступление против сыновнего долга грозила самая суровая кара — от повешения в худшем случае до пожизненной ссылки на дальние рубежи в лучшем.
* * *
Когда Чуян вернулся домой, он не проронил ни слова. Но, переступив порог, обнаружил, что всё семейство второго дяди вернулось — дядя Чжан лично съездил за ними в родную деревню второй тётушки.
— Второй дядя, как же нам быть... Что нам теперь делать? — едва завидя старшего, Чуян не сдержался и снова разрыдался.
Лю Чуньфэн тут же подбежал и заключил его в объятия, однако маленький Гого, увидав, что папа плачет, тоже зашелся звонким плачем. Чуяну пришлось взять малыша на руки и качать его, утирая собственные слезы.
Второй дядя, едва услышав от зятя Чжана о случившейся беде, уже сломал всю голову в поисках выхода, да только ни одна мысль не давала спасительной зацепки.
То, что Цюньфэн поднял руку на родителя — неопровержимый факт, которому имелось множество свидетелей. К тому же Лю Юньфэн наверняка успел подкупить нужных людей. Сам же Лю Шиминь ныне разбитый параличом, лежал без движения и не мог вымолвить ни слова в заступничество сына. Дело зашло в тупик.
— Чуян, Фэн-эр тогда и впрямь поступил очертя голову. Но ведь мы все прекрасно знаем, отчего он не сдержался! Нам остается лишь одно: донести до господина уездного начальника, что у него были веские причины, и вымолить милосердие. Не переживай, я сейчас же отправлюсь к Младшему дедушке и нашим деревенским, кто своими глазами видел, какие бесчинства вытворялись в доме. Когда Фэн-эра поведут на суд, мы все выступим в его защиту!
Видя, как вся семья объята паникой, Второй дядя и сам чувствовал, как от страха сжимается сердце, но понимал: это единственный оставшийся у них путь.
* * *
Посланцы управы увели Лю Цюньфэна еще в самый полдень. Минул день, а Чуян, лежа на кровати, всё никак не мог избавиться от ощущения, будто происходящее — лишь дурной сон. Он молил судьбу лишь об одном: кабы можно было вернуть время вспять, ко вчерашнему дню, его муж не оказался бы в узах.
Он протянул руку, касаясь холодного, пустого покроя рядом с собой, и перед глазами встала скудная соломенная подстилка в тюремной камере. Нынче стояли лютые зимние морозы; каково же в такую пору в сыром, промозглом каземате? Там ведь и замерзнуть недолго.
— Гого...
Исполнился год, и малыш Гого стал спать отдельно, но сегодня Чуян уложил ребенка под бок — только тёплое дыхание сына даровало хоть какую-то отраду.
В страхе и тревогах семьи Лю прошло три дня. Наконец надежда, которую Чуян возлагал на Шэн Чанъаня, принесла вести: человек от Чанъаня отыскал дом Лю. Увы, расспросив обо всех обстоятельствах, этот похожий на книжника мужчина лишь мрачнел лицом. С губ его сорвался тяжелый приговор: дело крайне запутанное и сладить с ним будет неслыханно трудно.
* * *
Наступил двадцать третий день двенадцатой луны — день, когда Лю Цюньфэн должен был предстать перед судом. Едва затеплился рассвет, как домочадцы Лю вместе со многими односельчанами отправились к уездной управе.
Лю Юньфэн в то утро тоже поднялся спозаранку. Он как раз обсуждал дело с госпожой Ли, когда в горницу вошел Линьцзы.
— Батюшка, неужто непременно нужно сжить второго дядю со свету? — спросил юноша.
О происходящем в доме Линьцзы, разумеется, знал. В последние дни на душе у него было неспокойно: казалось, родина переходит все границы.
Будучи человеком образованным, Линьцзы прекрасно понимал, чем грозит обвинение в нечестии, вынесенное на судейский стол. Он-то полагал, будто между семьями идет обычная грызня, и никак не ожидал, что дело дойдет до смертоубийства.
Завидев колебания сына, Лю Юньфэн мгновенно изменился в лице. Потемнев от гнева, он принялся бранить юношу:
— Ах ты глупая башка! В кого ты только уродился таким никчёмным?! Ни ума тебе не хватает обойти других, ни духу — прижать соперника! С таким мягкотелым нравом разве вершат великие дела?! Неудивительно, что ты столько лет толчёшь воду в ступе! Сколько отцовских денег ушло вничью, а ты даже звания сюцая выслужить не сумел! За какие грехи в прошлой жизни мне достался такой недотёпа?!
— Говори ладом, чего на парня кричишь?! — заступилась госпожа Ли, оттаскивая сына в сторону. — Чем мой сын не хорош? Да он у меня лучше всех!
Она ласково притиснула Линьцзы к себе:
— Сынок, не слушай глупости своего отца. Я на днях всё искала тебе достойного наставника, и кое-какие подвижки уже есть. Вот установится торговля в новом ресторане, продадим старое заведение с усадьбой, и ты спокойно сядешь за книги. Матушка верит: ты обязательно сдашь экзамены на сюцая и цзюйжэня, прославишь наш род!
Госпожа Ли говорила от чистого сердца, но вместе с тем стремилась отвлечь сына и не дать ему продолжать заступаться за Лю Цюньфэна.
И впрямь: едва речь зашла об учебе, у Линьцзы вспыхнули глаза! Ему до смерти осточертело возиться с постоялым двором, каждый день кланяться и лебезить перед постояльцами. Он жаждал лишь одного — погрузиться в книги, получить высокий чин и стать уважаемым господином ученым.
Лю Юньфэн и сам не питал к сыну настоящей злобы — его лишь выводила из себя вечная нерешительность парня. Видя, что тот успокоился, он смягчил тон и подхватил слова супруги:
— Вспомни-ка, сколько мы из-за твоей женитьбы жилы рвали! Вспомни, кого тебе бабушка сосватать пыталась? Простых деревенских девок! Разве они тебе пара? А те достойные семьи, на чьих дочек мы заглядывались... Несносные свахи даже слушать не хотели, твердили, что мы не ровня! И всё почему? Да потому что у тебя даже первичной степени сюцая нет! Кабы ты раньше сдал экзамен, раздумывали бы мы сейчас над твоей помолвкой? Мы с матерью всю жизнь на тебя возложили! А сколько серебра требует учение — сам знаешь. Наше семейство ныне не то, что прежде, доходы упали. Кабы не эта затея, откуда брать средства на твоё будущее? Если всё удастся, не то что твоя бабушка — сам Второй дедушка локти кусать станет! А как призовут тебя принять наследство рода Лю, неужто станешь о серебре кручиниться?
Юньфэн знал доброту сына и этими речами стремился успокоить его совесть — дать понять, что Лю Цюньфэн был лишь камнем споткновения на пути к благополучию их семьи, дабы Линьцзы случайно не испортил задуманного.
После отцовского нагоняя и последовавших за ней увещеваний Линьцзы более не смел возразить ни слова. Размышляя над сказанным, он окончательно убедился: батюшка поступает единственно верно.
Когда среди своих воцарился лад, лица у всех просветлели. А при мысли о том, какой сегодня день, сердца их наполнились торжеством.
Нынче решится судьба Лю Цюньфэна! После сегодняшнего суда этот заносчивый гордец отправится на каторгу или сгинет в далекой ссылке за тысячи ли, и больше никогда не встанет на их пути.
— Поторопись назад, сынок, — с улыбкой промолвила матушка. — Через пару дней мы с отцом отвезём тебя в новую академию.
— Понимаю, батюшка.
* * *
Семья Лю считалась в уезде довольно известной. В день суда у ворот управы собралось небывалое число народа — приехали не только жители деревни Лю, но и городские зеваки, жаждавшие зрелищ.
Когда Чэнь Чуян и его близкие увидели приближающееся семейство Лю Юньфэна, они брезгливо отвернулись, не желая с ними даже переглядываться. Однако Лю Юньфэн с госпожой Ли сами ухмыляясь подошли к ним.
— Матушка, Второй дядя, Вторая тётушка... Вы ведь все считали, будто Лю Цюньфэн — единственная надежда нашего рода? Нынче я покажу вам, как эта "надежда" сгинет по вашей же вине!
— И то верно! — громко подхватила госпожа Ли, выкрикивая слова так, чтобы слышали все вокруг. — Кабы вы с малых лет не потакали ему во всём, разве вырос бы он таким дерзким самодуром, что поднял руку на родного отца?!
Едва эти двое подали голос, как подкупленные люди в толпе принялись вопить на весь уезд о дурном нраве Лю Цюньфэна, перечисляя, как тот помыкал односельчанами, ни во что не ставил старших, грубил брату и снохе.
— Неужто и впрямь сыскался такой изверг?! Слишком уж бессовестно! Туда ему и дорога, правильно схватили!
— Да этот Лю Цюньфэн — настоящий злодей! Он даже на родную тётку орал, ни капли уважения к старшим!
— Да что там тётка! Даже родную тётку из дома выгнал, когда та пришла в гости! Совсем заносчивый стал, бедных родственников за людей не считает!
Глядя на тех, кто наперебой торопился бросить камень в оступившегося, Чэнь Чуян не стал вступать в перебранку. Он не намеревался тратить силы на пустые споры. Сейчас его муж за решёткой, и пока господин уездный начальник не объявит его невиновным, любые оправдания в глазах толпы будут лишь лепетом защитников нечестивого злодея.
Судебные разбирательства уездного начальника обычно проходили в утренний час Змеи или в послеполуденный час Овцы. Ныне близился час Змеи. Чуян смотрел на Ли Ляньшаня, распалявшего толпу проклятиями в адрес Цюньфэна, и думал, что, возможно, быть жестким человеком вовсе не так уж плохо.
Его супруг попал в беду, но сам он жив, и семья их не сломлена. Каждого, кто сегодня приложил руку к их позору, он запомнит навсегда.
* * *
Главный зал уездной управы выходил прямо к воротам. Во время суда любой простолюдин мог наблюдать за ходом дела. Такой порядок позволял народу видеть, нет ли в действиях чиновника кривды, а заодно учил неграмотных жителей законам, дабы каждый знал, что за проступок неизбежно последует кара.
Ровно в час Змеи тяжелые ворота ямыня распахнулись. Раздался грозный, внушающий трепет клик стражи: «Сми-и-и-рно!», после чего пронзительно треснул судейский молот. В зале мгновенно воцарилась тишина. Господин уездный начальник повелел вывести Лю Юньфэна с супругой.
Выслушав их жалобу перед лицом собравшихся, чиновник приказал ввести Лю Цюньфэна.
— Представший перед судом — житель деревни Лю, Лю Цюньфэн?
— Простой человек Лю Цюньфэн приветствует ваше превосходительство господина уездного начальника, — произнес Цюньфэн, преклонив колени, но расправив плечи. В его осанке не было и тени страха или унижения.
Видя, что тот даже в кандалах держится с прежней гордостью, Лю Юньфэн закипел от скрытой злобы. Направив на брата дрожащий перст, он залился сокрушенным плачем:
— Второй брат! Отец вырастил тебя и выкормил! Даже если он не оставил тебе постоялый двор, так лишь потому, что ты непутевый, и он боялся, что ты пустишь по ветру достояние рода! Как ты мог забыть о сыновнем долге и поднять руку на родителя?! Отец из-за твоих побоев до сих пор лежит пластом, подняться не может! Ты просто потерял человеческий облик!
Госпожа Ли подхватила его речи, со слезами расписывая, как Цюньфэн вечно перечил родителям, старшему брату и снохе. Сам же Цюньфэн молчал, не роняя ни слова.
Пока эта парочка разыгрывала представление, зеваки у ворот снова принялись ругаться. Кое-кто даже стал швырять в Цюньфэна тухлыми овощами и яйцами. Да только Цюньфэн ловко уворачивался, а у метателей сбился прицел — пару тухлых яиц прилетело прямо в Лю Юньфэна с женой.
— А-а-а! — взвизгнула госпожа Ли, когда тухлое яйцо угодило ей прямо в наряд. Она разъярённо уставилась на толпу, но тут же опомнилась и поспешно бухнулась на колени перед чиновником: — Господин уездный начальник! Умоляем, призовите свидетелей! Верните справедливость нашему свекру и покарайте этого злодея!
— Ваше превосходительство, у меня есть свидетели того, как младший брат избил отца.
— Призвать свидетелей!
По приказу чиновника в зал вереницей вошли ждавшие у ворот люди: управляющий постоялым двором Лю, челядь из усадьбы и несколько жителей деревни Лю.
Первым вызвался говорить управляющий:
— Ваше превосходительство! Я своими глазами видел, как второй молодой хозяин избил старого хозяина! В тот день второй молодой хозяин в ярости ворвался в заведение и без лишних слов ударил отца кулаком по лицу. Старый хозяин упал на землю, из рта у него пошла кровь...
У этого управляющего рос непутевый сын, который однажды в ссоре толкнул отца. Управляющий тогда затаил лютую обиду, но не посмел сжить со свету родную кровь. Теперь же, видя Цюньфэна, поднявшего руку на родителя, он жаждал выместить на нем скопившуюся злобу.
Следом вышли слуги. Привратник ответил коротко и прямо, но когда очередь дошла до служанки Сяо Хун, девчушка со страхом взглянула на Лю Юньфэна, отвесила поклон чиновнику и сбивчиво заговорила:
— Первая молодая госпожа и наложница чуть не сжили со света старую госпожу... Хозяин вынудил старую госпожу удариться головой о стену... А второй молодой хозяин заступился и ударил первую молодую госпожу...
Сяо Хун была бела как полотно, тело её дрожало мелкой дрожью, а речи сбивались. Но эти слова привели в ужас стоящих рядом Лю Юньфэна и его жену!
Опасаясь, что девчонка взболтнет лишнего, госпожа Ли коршуном кинулась на неё:
— Ах ты дрянь! Что ты плетешь?! Закрой свой паршивый рот!
— Смирно! Порядок в суде! — прогремел ударивший молотом уездный начальник.
Обе женщины мгновенно замерли. Пользуясь возникшим замешательством, Ли Ляньшань с несколькими деревенскими поспешно пали ниц, наперебой выкрикивая:
— Тогда мой старший дядя вернулся домой весь в синяках и сходу объявил, что отрекается от Лю Цюньфэна! Мы все этому свидетели!
— Истинно так! Брат Шиминь действительно говорил, что второй сын поднял на него руку, и хотел выгнать его из дома. Да только перед смертью предки завещали не делить род, вот Шиминь и не мог нарушить волю отца — пришлось ему лишь отречься от негодного сына!
Лю Юньфэн созвал стольно людей лишь ради одного — доказать, что Цюньфэн применил силу к Лю Шиминю. Однако чьи бы то ни было слова не сравнились бы с показаниями самого пострадавшего. Как и планировалось, Юньфэн приказал внести Лю Шиминя в зал на носилках.
— Господин начальник! Мой отец благодаря заботе меня и моей супруги уже может произносить отдельные слова! Он сам укажет на этого зверя!
Юньфэн ликовал: с личным обвинением от Шиминя никто не смеет упрекнуть старшего брата — ведь сам отец предает сына суду!
Когда Линь Роу сопровождала носилки в зал, из толпы у ворот внезапно раздался громкий выкрик:
— Да этот старик Лю чуть не забил до смерти законную жену ради молоденькой наложницы!
— Что?! Та девчонка не соврала?!
— Вот именно! Старый Лю ради любовницы чуть не погубил жену и сына! Настоящий старый бесстыдник! Вот и настигла его небесная кара, отнялись ноги!
Ло Цун и Лю Чуньфэн, зажав носы, кричали из самой гущи толпы, мгновенно пояснив всем присутствующим обрывочные слова Сяо Хун!
В этом уезде мало кто мог позволить себе наложниц, хотя и находились мужи, заводившие вторую жену или пускавшиеся во все тяжкие. Простые женщины питали к наложницам искреннюю ненависть.
— Ах он старый кобель!
— Тьфу, прелестно!
Многие женщины в толпе прониклись сочувствием к матушке Лю, считая, что Шиминь получил по заслугам. Впрочем, мужья продолжали стоять на своем: воля отца — закон, и каков бы ни был родитель, сын не имеет права поднимать на него руку. Это смертный грех, которому нет прощения!
Уездный начальник наблюдал за перепалкой в зале и за его пределами; уголки его губ едва заметно тронула ухмылка. Он снова ударил судейским молотом, призвав всех к порядку, и обратил взор на Лю Цюньфэна:
— Подсудимый Лю Цюньфэн. Признаёшь ли ты вину, о которой заявляет твой старший брат?
— В ответ господину уездному начальнику: обвинение Лю Юньфэна простой человек признаёт. Я действительно проявил непочтительность к человеку, который прежде был моим родителем.
— О? А ты откровенен. Тогда скажи суду: почему ты поднял руку на родного отца? Знаешь ли ты, что совершил тяжкое преступление против сыновнего долга, за которое закон карает без пощады?
Допрашивая преступника, чиновник обязан был выяснить причины и побуждения, даже если тот сознался сам. Видя, как прямо Цюньфэн признает вину, господин начальник естественным образом спросил о мотиве.
В толпе Чэнь Чуян до боли сжал пальцы на груди.
Они ждали этого мгновения так долго — и вот оно наступило.