Когда Лю Цюньфэн только отправился спать, край неба на востоке лишь едва успел побелеть. Не прошло и получаса, как Чэнь Чуян открыл глаза.
Полюбовавшись мирно спящим мужем, Чуян осторожно взял приготовленные вещи и перебрался в ножки кровати. Натягивая верхнее платье, он на мгновение заколебался. Нынче настал первый день Нового года — пора облачаться в новые наряды. Ещё до праздников Лю Цюньфэн купил ему два невероятно красивых комплекта, и сегодня гэеру отчаянно хотелось примерить один из них.
Убранство гэеров не отличалось такой пестротой и пышностью, как женские платья, однако с мужской одеждой его тоже не путали.
Летом крестьянские мужики сплошь ходили в простых рубахах из грубого посконного полотна, едва достававших до бёдер. Гэеры же, если не надевали передник-биси, выбирали удлинённые кафтаны, закрывавшие бёдра до самого верха колен. Да и зимой, кутаясь в плотные стёганки, большинство из них по привычке повязывали поверх юбок фартук, чтобы скрыть очертания ног.
А вот новые наряды, купленные Цюньфэном, в фартуке вовсе не нуждались. Это был изысканный комплект из длинного верхнего платья и свободной юбки. Крой оставался традиционным и понятным для гэера, но мастерство отделки восхищало: помимо утончённой вышивки, ткань переливалась едва заметным благородным узором, а главное — воротник, рукава и подол были оторочены нежным, мягким мехом, который Чуян просто обожал.
Облачившись в обновы, Чуян присел к туалетному столику, вдел в уши новые сережки и примерил кольцо. Волокна волос он расчесал как обычно — перехватив лишь верхние пряди на затылке, — но заколка и шелковая лента сегодня были особенными.
Вдохновившись ловкостью Линь-гэера, Чуян немного переделал ярко-алую шелковую ленту, подаренную мужем. По краям он вышил мелкие нежные бутоны, а к кончикам прикрепил по белоснежной бусине. Теперь, когда алая лента колыхалась в смоляных волосах, эти перламутровые капли поблёскивали при каждом шаге, мгновенно притягивая взор и придавая образу законченную изящность.
Завершив наряд, Чуян взял в руки баночку с драгоценным ароматным бальзамом. Раньше он всё жалел его и берёг, но в первый день года сам бог велел порадовать себя.
Захватив бальзам, гэер собрался было идти на кухню, но, сделав пару шагов, свернул к сундуку с одеждой Цюньфэна.
Сам он сегодня был в наряде с преобладанием белоснежных оттенков, а потому подобрал мужу одежду схожего цвета и аккуратно уложил её на край постели. Чуян некоторое время с нежностью всматривался в крепко спящего мужа, а затем, не удержавшись, нагнулся и легким касанием поцеловал его в щеку, после чего тихими шагами прошёл на кухню.
По давнему обычаю утреннюю трапезу в этот день полагалось начинать со сладких клецок-таньюань. Едва Чуян успел согреть воду для умывания, как поднялась матушка Лю. Она сразу взялась за приготовление завтрака и попросила Чуяна помочь бабушке с одеванием.
Старушка была в преклонном возрасте, а зимняя одежда состояла из трех-четырех плотных слоев — без чужой помощи ей с этими завязками было не справиться.
— Матушка, это бальзам для лица, который купил мой муж. Я поставила баночку у умывальника. Когда умоетесь, обязательно смажьте щеки, — проговорил Чуян перед тем, как идти к бабушке.
Оставшись одна, матушка Лю налила теплой воды, поставила таз на подставку и на мгновение замерла, разглядывая изящную баночку. В первые годы после свадьбы Лю Шиминь тоже порой баловал её подобными безделушками, за что свекровь непременно бранила её, упрекая в транжирстве.
«Всё-таки нынче всё иначе», — с лёгкой грустной тоской подумала матушка Лю, но тут же вспомнила покойного свекра, а также второго дядю с тётушкой.
Дедушка всю жизнь берег и любил бабушку. Второй дядя, будучи уже в годах, до сих пор трепетно относится к жене. А их отношения с Шиминем дали трещину ещё до того, как ей исполнилось тридцать. Стало быть, дело вовсе не в возрасте и не в увядающей красоте, а в самом человеке.
Пока Чуян помогал бабушке облачиться во все одежки, прошло почти полчаса. Едва ступив на порог кухни, старушка сразу же уселась на скамью у самого очага. Чуян отжал тёплое полотенце, умыл её, а когда попытался нанести на морщинистые щёки капельку ароматного бальзама, бабушка отпрянула и замотала головой:
— Воняет! Фу, какая дрянь!
Она сморщилась, словно капризное дитя, и зажала нос пальцами, всем видом показывая крайнее отвращение.
Чуян никакого дурного запаха не чувствовал — от бальзама едва ощутимо веяло приятными цветами.
— Бабушка, ну что вы, совсем не воняет, экая благоухань!
Из цветов Чуян прежде выращивал разве что зефирантес да цветы сладкого картофеля. У зефирантеса аромат был тонким и ненавязчивым, а у цветка сладкого картофеля — чуть более густым, с легкой горчинкой. Но ненавязчивые запахи Чуяну нравились больше: они освежали и радовали душу.
Он снова понюхал бальзам, убедился, что пахнет хорошо, и, потрогав сухую кожу на щеках старушки, воспылал намерением всё-таки смазать ей лицо.
Однако бабушка упорствовала. В итоге матушке Лю пришлось вступиться и попросить зятя оставить старуху в покое: свекровь отродясь не терпела притираний и даже ароматного мыла не признавала, смывая грязь исключительно отваром из стручков цзоцзяо.
— Но когда я купаю бабушку, я всегда беру ароматное мыло, — удивленно заметил Чуян.
Ароматное мыло стоило недешево, его привозили из городских лавок, а стручки цзоцзяо росли в горах даром — собирай сколько душе угодно.
Матушка Лю, месившая тесто, от этих слов даже руки остановила.
— Видно, к старости разум у неё совсем путается, — вздохнула она.
Со дня развода с Лю Шиминем она больше не мыла свекровь — да что там, они лишь недавно начали снова разговаривать. Поразмыслив, женщина вернулась к тесту и велела Чуяну идти будить мужа, как только клецки отправятся в котёл.
— Разбуди его к столу. Клецками он не наестся, придётся ещё разогревать вчерашнее.
— Хорошо, матушка. Как брошу таньюань в воду, так и схожу.
Когда Чуян вошёл в спальню, Лю Цюньфэн всё ещё беспробудно спал. Гэер немного посидел на краю постели, после чего потянул мужа за рукав:
— Соколик мой, пора вставать к завтраку! Клецки сварятся, сладкие, вкусные...
Чуян был без ума от клецок из клейкого риса, особенно если внутри таяла начинка из калёного красного сахара с дробленой арахисовой крошкой и кунжутом. Некоторые хозяйки добавляли туда еще и выжарки из свиного сала — с такой начинкой хоть варёное тесто, хоть жареное казалось настоящим лакомством.
Цюньфэн провёл в новогодних бдениях не один год и прекрасно знал семейные правила. Проснувшись от зова, он не собирался лодырничать, но, едва разомкнув веки, на мгновение оторопел: перед ним сидел кто-то незнакомый! Спустя секунду, разглядев в нарядном гэере собственного супруга, он облегчённо расхохотался.
— Перепугал меня! Я уж грешным делом подумал, чьё это пригожее дитя забрело в мою спальню.
Вставать сразу Цюньфэн передумал. Цапнув Чуяна за запястье, он одним движением увлёк его на кровать и прижал к своей груди.
— Я же говорил: надевай этот наряд! Эка красота!
Цюньфэн ущипнул его за щёку и уже нацелился на губы, но Чуян успел прикрыть рот ладонью и смущенно прошептал:
— Наряд и впрямь хорош...
— Это ты в нём хорош.
Они бы ещё долго миловались, но за окном раздался покашливающий голос матушки Лю. Чуян смущённо стукнул мужа кулачком по плечу, заставив того наконец подняться.
В обычные дни семья обедала за небольшим столиком на кухне, но в первый день года накрывать полагалось в парадной зале.
Цюньфэн бережно подставил плечо бабушке и отвёл её к столу.
Матушка Лю щедро наложила Чуяну целую пиалу — десятка полтора круглых клецок. Цюньфэн сладкое не жаловал, но ради доброй приметы съел шесть штучек и положил ложку, дожидаясь, пока мать согреет сытную еду.
Муку для клецок смешали из клейкого и обычного риса в доле восемь к двум. От этого шарики получались упругими, приятно пружинили на зубах и не разваривались в мутную кашу даже при долгом кипении.
Чуян с удовольствием доел последний таньюань и до капли выпил сладковатый отвар. Заметив это, свекровь предложила подлить ещё, но гэер покачал головой:
— Спасибо, матушка, я лучше с мужем за компанию обычных кушаний поедаю.
Чуяну было неловко признаться, что от обилия сладости под конец слегка заплохело, а вот теплый отвар как раз освежил рот и вернул аппетит.
С вечера оставалось немало яств. Матушка Лю разогрела те, что постарше любили больше всего: Чуяну достались хрустящие маринованные свиные ушки, а Цюньфэн с удовольствием взялся за сочную свиную голову. Видя, как молодые уплетают еду за обе щеки, мать радостно подкладывала куски.
— Завтра надо будет свиные ножки тушить, а вчерашнюю птицу мы толком и не тронули. Может, позовём завтра второго дядю с семьёй? А то выбросить жалко, а вдвоём-втроём всё не съесть.
Они уже давно жили отдельным хозяйством со двором второго дяди, и праздничные дни наступали для каждого очага отдельно. Но выбрасывать добрую еду не годилось, так что предложение матушки Лю встретили единодушным одобрением.
Со второго дня года начинались посиделки и визиты к родным, а уж молодёжь и вовсе разлетится по гостям.
Погода стояла ненастная — такая же пасмурная, как и накануне. В праздники оставалось лишь греться у очага. Чуяну казалось, что в эти дни стужа лютует пуще, чем в двенадцатом месяце, хотя с наступлением весны должно бы теплеть.
— Эх, за всю зиму почти не выпало снега. Кабы сейчас просыпалась добрая метель, земля б хоть влаги напилась, а то сушь стоит страшная, — вздохнул второй дядя, у которого под пашней числилось немало сухих наделов.
Цюньфэн тоже озабоченно вздохнул. Крестьянская доля такова: полностью зависишь от милости неба. Будут дожди вовремя — будет и хлеб.
Всё конец года стоял погожим и ясным, и лишь к самым праздникам небо заволокло тучами. Нынче каждый, у кого на полях зябла озимая пшеница, молил небо о снежном покрове или раннем весеннем ливне.
Ещё до Нового года Чуян приметил на огороде одно мандариновое дерево и нарочно не стал снимать с него плоды. Собранные заранее мандарины быстро вянут, а снятые прямо с ветки — сочные и свежие. Засидевшись у жаровни до красноты в щеках, он решил пройтись на свежем воздухе и взял корзинку.
Цюньфэн и Лю Чуньфэн тут же увязались следом. Едва они ступили в огород, как Чуньфэн выдернул из земли сочный редис, разломил его руками и с хрустом за обе щеки принялся уплетать.
— Братец Чуян, до чего же сладкая редька! Давай наломаем ещё, домой отнесём!
— Ты хрусти себе на здоровье, а мы с твоим братом мандарины соберём, — проговорил Цюньфэн.
Он забрал у Чуяна корзину и хотел было поддержать супруга на скользком спуске, но тот, словно ловкая обезьянка, подвязал полы юбки и в два прыжка очутился внизу.
Цюньфэн лишь качнул головой и спустился следом. Увидев, как гэер мнётся у ствола, не решаясь лезть на ветки, он сразу понял причину его сомнений:
— Подставляй корзину снизу, а я наверх заберусь.
— Хорошо! — обрадовался Чуян, боявшийся порвать о колючие ветви новое платье.
Сбор пошёл споро. Пока Цюньфэн карабкался по стволу, Чуньфэн успел вытащить четыре крупных редисины и прокричал сверху:
— Брат, я пойду в дом! Бабушка любит сырую редьку, отнесу ей кусочек!
— Иди, мы скоро тоже поднимемся!
Мандарины, предназначенные для скорой трапезы, не требовали осторожности: Цюньфэн просто срывал их и бросал вниз. Чуян ловко ловил их корзиной, а те, что падали в мягкую землю, ничуть не портились — оставалось только подобрать.
Вскоре корзина стала ощутимо тяжелой. Чуян окликнул мужа, и тот спрыгнул на землю. Забрав у супруга ношу, Цюньфэн привычным жестом перехватил его свободную руку.
Они поднялись к огороду, и Чуян пошел было к дому, но Цюньфэн неожиданно увлек его в сторону, к пышной копне соломы.
— Соколик мой, на улице пасмурно и холодно, пойдём лучше к огню, — пролепетал Чуян.
Этот скирд Чуян сам перетащил сюда с осени, чтобы бабушке было удобно греться на солнышке в погожие дни. Место здесь было уединённое и защищённое от ветра.
— Цюньфэн... — смущённо прошептал гэер, осознав, что обжитый старушкой угол муж решил приспособить для их тайных ласк.
Лю Цюньфэн вернулся с гор только двадцать седьмого числа, и с тех пор в доме не затихала праздничная кутерьма. Ему давно хотелось остаться с мужем наедине. А уж ощутив тонкий аромат бальзама, исходящий от Чуяна, он и вовсе потерял голову.
— Ты ведь надушился тем бальзамом, да? — прошептал Цюньфэн.
Не только бальзам — и сережки, и кольцо, и новое платье сидели на нём так ладно, что у Цюньфэна перехватило дыхание.
Он увлек Чуяна на солому, усадил к себе на колени и крепко обнял, не давая вырваться.
Чуян сгорал от смущения: средь бела дня, на улице! А ну как кто увидит — от стыда сквозь землю провалиться можно!
Однако за время жизни в браке он успел досконально изучить нрав мужа. Он знал, что упрямством и упреками от него ничего не добьешься — Цюньфэн признавал только ласку.
Доверившись его объятиям, Чуян прильнул к нему, подождал пару мгновений, а затем обхватил мужа за плечи и сам нежно поцеловал его в щеку:
— Пойдём в дом, соколик. А то Чуньфэн кинется нас искать, откроет стыд на всю деревню...
— Ладно уж, уговорил! — довольный поцелуем, Цюньфэн усмехнулся, но перед тем как подняться, властно прижал затылок Чуяна к себе и долго, жадно целовал его в губы.
В дом Цюньфэн возвращался широким, вальяжным шагом, а вот Чуян семенил следом, с замирающим сердцем отряхивая с его спины сухие травинки.
Видя пугливые ужимки супруга, Цюньфэн тихо похихикивал. Чуян наградил его сердитым взглядом и слегка тузнул кулаком в бок. Когда они вошли, вся семья с аппетитом хрустела сырой редькой — даже Чуньфэн сидел под боком у тётушки и уминал сладковатый корень.
Цюньфэн подмигнул Чуяну: мол, видишь, никто ничего не заметил!
Зимой свежих фруктов было не сыскать, а праздничный стол изобиловал жирной мясной пищей. Сочные мандарины пришли как нельзя кстати.
За угощением завязался разговор о фруктовых деревьях, и Чуян с удивлением узнал, сколько разного плодовника растёт у них в усадьбе.
Он вспомнил раскидистое абрикосовое дерево за задним двором. Чуян безумно любил абрикосы. В детстве похожее дерево росло у соседей Ян, и они с братцем часто бегали к их канаве подбирать падалицу. Соседи знали об этом и нарочно сбивали спелые плоды пониже, чтобы мальчишкам было проще их достать.
В те суровые годы немало добрых людей помогало ему...
В их дворе росли и другие деревья, но Чуян пока плохо в них разбирался. Когда они сыграли свадьбу, стояла глубокая осень, листва с деревьев облетела, и голые ветви не привлекали внимания.
Но скоро наступит весна. Деревья покроются пышным цветом, и дом утонет в море ароматных лепестков. От этой мысли на душе становилось тепло и радостно.
Так, за тихими разговорами, лакомствами и уютом у очага, неприметно протёк первый день нового года. С наступлением темноты Цюньфэн взялся греть воду для омовения. В Новый год всей семье полагалось вымыться дочиста, чтобы вступить в новолетие обновлёнными.
Чуян первым делом помог обмыться бабушке, дождался, пока уляжется матушка, а когда пришла их с Цюньфэном очередь, даже не усомнился, что они будут купаться вместе. Едва он перешагнул через край деревянной бадьи, как Цюньфэн уселся рядом и с лукавой ухмылкой прошептал:
— Нынче ведь первый день года.
— Знаю я, — Чуян удивленно посмотрел на мужа и принялся намыливать плечи.
К его изумлению, в воде Цюньфэн вел себя смирно и не распускал руки. Зато когда они оказались под теплым одеялом, смысл его слов раскрылся во всей полноте.
— Матушка с детства твердила мне: как проведёшь первый день года, так и весь год пройдёт, — прошептал Цюньфэн, едва они улеглись. Его пальцы сноровисто распутали шелковые завязки на исподнем Чуяна.
Чуян невольно вспомнил их дневные ласки у скирда, обвил руками шею мужа и сам прижал его к себе.
Ему безумно нравилось целоваться с Цюньфэном. Цюньфэн давно раскусил этот секрет, а потому его поцелуи — нежные, жаркие, безудержные — неторопливо покрывали губы, щеки, тонкую шею и ключицы гэера.
— А-Чу... — шептал Цюньфэн в перерывах между поцелуями.
Чуян тихим эхом откликался на его зов, называя мужа по имени:
— Цюньфэн...
Лю Цюньфэн обожал, когда Чуян звал его по имени. От этого звука в его жилах вскипала такая страсть, какой не могло вызвать простое «муж». И в эту новогоднюю ночь, услышав свое имя из уст любимого, он уже не давал Чуяну возможности произнести хоть слово.