Холодно.
Холод пробирал до самых костей.
Линь Ицю вздрогнул и с головой зарылся под одеяло. До слуха смутно доносились обрывки голоса из телевизора:
— В этом году исполняется пятьдесят лет с начала политики реформ и открытости. Революционно-историческая драма «Мой 1974 год», созданная совместными усилиями отдела пропаганды провинциального комитета КПК, Управления радио и телевидения столицы, известной кинокомпании «Корпорация Чаоян» и телеканала «Клубника», в настоящее время транслируется на платформе «Клубника-видео»...
Голос постепенно затих вдали, Линь Ицю окончательно расслабился и провалился в глубокое, тяжелое забытье.
— Дунцзы, просыпайся...
— Дунцзы, ну-ка, дай мать на тебя посмотрит...
Линь Ицю, которого бесцеремонно трясли за плечо, сквозь сон раздраженно пробормотал:
— Кто там еще?.. Спать хочу умираю, не трогайте меня...
Голос над ухом оставался мягким и терпеливым:
— Да мама это. Совсем с температурой своей с ума сошел, дитя?
Мама? Линь Ицю на мгновение вынырнул из сонной одури.
«Какая еще к черту мама? Родная мать укатила с отчимом кутить во Францию и носа в страну не казала уже лет пять. Откуда здесь взялась эта?»
С трудом разлепив веки, он уставился на незнакомую женщину средних лет, сидевшую на краю постели. От неожиданности Линь Ицю испуганно отпрянул назад и со всего размаху впечатался затылком в деревянную стойку кровати.
— Ой, бля... Ай-ай-ай!
Потирая ушибленное место, Линь Ицю бегло огляделся. В комнате почти не водилось мебели — лишь пара сколоченных деревянных сундуков да еще одна старая кровать с высокими резными столбиками под полог. Об один из таких деревянных столбов он и приложился затылком.
— Да что ж ты такой неловкий? Не ушибся? — с легкой укоризной проговорила женщина, заботливо ощупывая его голову. — Вставай давай, обед готов. Сегодня твоя вторая сестра с зятем приехали. Хватит залеживаться, надо походить, размяться — болезнь быстрее отпустит.
Линь Ицю пребывал в полном ступоре. Кто эта женщина? Судя по тону... его мать?!
В памяти еще свежи были воспоминания о вчерашней вечеринке у бассейна. Приятели напоили его до полубессознательного состояния, а потом в шутку столкнули в воду. Должно быть, там он и простудился: вернувшись домой с жаром, он не придал этому значения, закинулся таблетками и завалился спать. А проснулся... уже здесь.
При этом голова сейчас была на удивление ясной, без малейших признаков похмелья; тело, если не считать липкого пота, чувствовало себя вполне сносно.
У кровати сиротливо стояла пара матерчатых армейских кед цвета хаки. Больше никакой обуви или одежды не наблюдалось. Линь Ицю ничего не оставалось, кроме как поправить одеяло, разгладить складки на своей странной одежде и послушно подняться.
Выйдя в так называемую гостиную, он остолбенел во второй раз. Это вообще жилье или свинарник?
В отличие от полупустой спальни, здесь громоздились горы самого невообразимого хлама: приставная деревянная лестница, серпы, мотыги, плетеные корзины, ворох разномастных тряпок и лоскутков... и даже еще одна кровать?! По планировке смутно угадывалась обычная двухкомнатная квартира с залом.
Пребывая в прострации, Линь Ицю вышел на середину комнаты, машинально сел на свободный табурет и ошарашенно уставился на незнакомых людей. Скользнув взглядом по полу, он мысленно вздохнул с облегчением:
«Ладно, хоть и бардак, но хотя бы грязи нет, прибрано».
Однако врожденную тягу к порядку было не унять. Будучи типичным представителем «золотой молодежи», Линь Ицю сочетал в себе все замашки избалованного богача, возведенные в абсолют, а в придачу страдал тяжелейшей формой обсессивно-компульсивного расстройства. Царивший вокруг хаос причинял ему почти физическую боль.
— Гляньте на него, даже не поздоровается! — шутливо пожурила его мать, выводя из оцепенения. В ее голосе не было и тени настоящей обиды.
Женщине, выдававшей себя за его мать, на вид было около пятидесяти. Родной матери Линь Ицю исполнилось примерно столько же, но благодаря первоклассному уходу та выглядела так, что рядом с этой крестьянкой сошла бы за ее дочь.
— Э-э... ну... — Линь Ицю замялся, не зная, как к ним обратиться.
— Полно тебе, мам. Все же свои, какая разница, поздоровался или нет? Он и так редко дома бывает, не придирайся к нему. Давайте лучше за стол, — вступилась молодая женщина.
Назвать ее взрослой женщиной язык поворачивался с трудом, хоть рядом с ней и сидел муж — немолодой уже, простоватый на вид трудяга со смуглой, тронутой загаром кожей и белозубой улыбкой.
Девушка выглядела совсем юной. Одетая в мешковатую серо-синюю рабочую куртку с явным налетом прошлой эпохи, она обладала широким круглым лицом и смеющимися глазами. Две толстые длинные косы, перехваченные за ушами красными лентами, выдавали в ней замужнюю хозяйку.
Должно быть, это и были те самые «вторая сестра с зятем».
— Вторая сестра сегодня такая красавица, что я прямо сразу и не признал, — сориентировался Линь Ицю, ловко сглаживая неловкость.
Непонятно как и почему он очутился в этой глуши среди совершенно чужих людей. Он подозревал, что закадычные дружки придумали какой-то изощренный розыгрыш, но, не найдя пока ни единого прокола в их постановке, решил затаиться и подыграть.
После его слов за столом воцарилась гробовая тишина. Родня опешила: с каких это пор их домашний бунтарь и вечный возмутитель спокойствия научился отвешивать комплименты? Линь Ицю недоуменно моргнул.
«Я что-то не то ляпнул?»
— Ха-ха, ну и льстец наш Цюцю! Не зря сестра в тебе души не чает! — весело хохотнул смуглый зять и, словно фокусник, вытащил из сумки сверток, протягивая его парню. — А ну, гляди, что мы тебе привезли.
Линь Ицю с легким сомнением принял сверток и развернул его. Внутри лежала новенькая белоснежная рубашка — небо и земля по сравнению с тем мятым тряпьем, что было на нем сейчас.
Как завзятый модник, он отлично разбирался в одежде и с первого взгляда узнал вещь: знаменитая рубашка из дакрона столичного пошива, пик шика семидесятых-восьмидесятых годов. В те времена достать подобную диковинку можно было разве что в крупных городах, да и то с превеликим трудом по огромному блату.
Вторая сестра с улыбкой проговорила:
— Нравится? Зять твой из рейса привез, целых двадцать юаней отдал! Примерь скорее!
Ого, вот это щедрость. Неужели это правда ему?
Линь Ицю и сам уже не мог терпеть на себе грязную одежду, поэтому радостно метнулся в комнату, переоделся и аккуратно заправил полы рубашки в просторные армейские брюки. Обнова сидела куда лучше прежнего балахона.
В спальне висел лишь крошечный осколок зеркала размером с ладонь, разглядеть себя в полный рост не удавалось, но он хотя бы увидел свое лицо. А с таким лицом любая вещь смотрелась превосходно.
Из гостиной донесся сердитый голос матери:
— Вы же только поженились, зачем на этого сорванца такие деньжищи спускать? Экономить надо! Вот пойдут дети — каждая копейка на счету будет!
— Да ладно вам, мам, когда еще такой случай выпадет? Главное, без талонов досталась, грех было не взять, — добродушно оправдывался зять.
Ощущение, когда вся семья с нетерпением ждет твоего выхода после примерки, показалось Линь Ицю непривычным и даже трогательным. Слегка смущаясь, он наконец показался на пороге.
Сестра прикрыла рот ладошкой и просияла:
— Как ладно сидит! Не прогадали, прямо для тебя сшита, братишка!
Остальные согласно закивали, отчего Линь Ицю окончательно растерялся.
— Ух ты, какая красивая обновка! — восторженно пискнула девочка лет десяти — очевидно, самая младшая сестренка. С детской непосредственностью глядя на брата снизу вверх, она робко спросила: — Братик, а когда она станет тебе мала, отдашь ее мне?
Линь Ицю не нашел в себе сил отказать этой милой крохе и уже открыл рот, чтобы согласиться, но мать строго осадила дочку:
— Дундунь, не выдумывай. Это рубашка твоего брата.
Повернувшись к Линь Ицю, женщина уже мягко улыбнулась:
— Ну все, покрасовался и хватит. Снимай давай, я ее сполосну, потом в школу носить будешь. Дома в такой щеголять нечего, еще запачкаешь зазря.
Рядом с матерью сидел круглолицый мужчина средних лет и молча уплетал еду за обе щеки. Судя по всему, это был глава семейства. Его круглое лицо передалось по наследству всем дочерям в этой комнате.
Не отрываясь от миски, мужчина сухо оборвал разговор:
— Девчонке еще дакрона не хватало! Старший брат и того не имеет, а ты туда же.
За столом повисла неловкая пауза. Линь Ицю почувствовал себя не в своей тарелке; новая рубашка словно начала обжигать плечи, и он замер, не зная, сесть ему или уйти обратно.
Девочка, судя по всему, давно привыкла к подобному отношению. Покорно кивнув, она поспешила успокоить Линь Ицю:
— Дундунь все поняла! Дундунь не станет брать одежду братика!
— Ладно вам, остынет все, — буркнул отец. — Ешьте давайте.
Помолчав, он повернулся ко второй дочери:
— Ты, Чунь, налегай на еду. Замуж далеко вышла, мы с матерью не вечны, рядом всю жизнь не просидим. В доме Ли веди себя смирно, свекра со свекровью почитай, роди им поскорее крепкого мальчонку. Да по хозяйству не ленись, чтобы люди за спиной языками не чесали.
С этими словами он подцепил палочками кусок рыбы и опустил в ее миску.
Вторая сестра смутилась, и на сердце у нее стало горько: только сейчас она по-настоящему осознала, что превратилась в этом доме в чужака, в обычную гостью. Раньше отец никогда не клал ей еду в миску и не вел подобных речей.
Линь Ицю опустился на табурет. Со вчерашнего вечера у него во рту не было ни крошки, кроме спиртного, и живот жалобно урчал, требуя пищи. Но стоило ему взглянуть на накрытый стол, как весь аппетит мгновенно испарился.
Миска соленой рыбы, сваренной в винном осадке, да пара тарелок с пожелтевшей зеленью — для этой бедной семьи такой обед считался настоящим пиром.
Бросив взгляд в сторону балкона, он заметил подвешенные на веревке куски вяленого сала и сушеной рыбы; судя по их заветренному, серому виду, висели они там уже не первый месяц.
Его желудок с детства был слабым местом. Дома его кормили исключительно по индивидуально подобранному меню от диетолога, благодаря чему он не знал проблем с пищеварением. Глядя на эту постную, начисто лишенную масла стряпню, он ощутил тошноту, и голодные спазмы в животе моментально затихли.
Однако то, от чего он воротил нос, для остальных казалось лакомством: младшая сестренка торопливо заглатывала куски, едва успев прожевать. Он через силу попробовал немного зелени — совершенно безвкусная, будто сварили в пустой воде. Затем рискнул отщипнуть кусочек рыбы — ядреная соль обожгла язык...
Он поспешил заесть это рисом.
«Твою мать, — мысленно взвыл он, — этот рис словно из битого стекла! Горло дерет, не проглотить!»
— Братишка, почему ты не ешь? Не вкусно? — робко подала голос сидевшая напротив девушка. На вид она была его ровесницей, чуть младше второй сестры — очевидно, третья сестра.
Прежде чем Линь Ицю успел что-то придумать, вмешалась вторая сестра:
— Он только-только от лихорадки отошел, ему бы жидкой каши похлебать. Свари ему к вечеру похлебку, рис и впрямь слишком жесткий.
— Ой, — растерянно пискнула третья сестра, смутившись. — Я думала, раз вы с зятем приехали, надо нормальный рис сварить...
Вторая сестра наставительно покачала головой:
— Ничего. Теперь все хозяйство на тебе останется. Родители целыми днями заняты, так что вы с Дундунь должны быть умницами.
Слушать этот воспитательный процесс дальше у него не было сил. Отодвинув миску, он сдавленно выдавил:
— А горячей воды... нет?