Следом за этим пошатнулось здоровье у старика Лю, бессменного кладовщика. Делать нечего — пришлось деду уходить на заслуженный отдых.
Прежде должность кладовщика считалась завидным куском: какой-никакой, а казённый хлеб, государственное жалованье. Нынче же народ разбаловался — у всех появились новые возможности. Кто подался в агитбригаду, кто в фотоателье, кто на заводы, а кому и на земле работать привычнее. На пыльную, непыльную, да грошовую работу на складе теперь уже никто не зарился.
Линь Ицю поделился своими мыслями с Лю Цзинянем. Однако тот, едва дослушав, резко отрезал:
— Ни в коем случае. Сделать моего второго брата кладовщиком? Что за ребячество!
Цзинянь редко перечил Линь Ицю, поэтому, едва с языка сорвалась резкость, тут же пожалел об этом. Смягчив тон, он поспешно добавил:
— Чжуннянь в его-то состоянии... Сделай мы его кладовщиком, что скажут односельчане? Да и не грамотен он толком, как он с бумагами и учётом справится? Ицю, я знаю, ты из лучших побуждений, обо мне печёшься. Но я не могу рисковать твоей репутацией. Не хочу, чтобы за твоей спиной шептались, будто ты кумовством занимаешься и пользуешься положением!
Линь Ицю от этих слов и усмехнулся, и вздохнул:
— Да кто посмеет обвинить меня в кумовстве? Ладно, признаю, толика личного интереса тут есть, но ты сперва дослушай.
Лю Цзинянь немного успокоился, и Линь Ицю продолжил:
— Я ведь присматривался к нему. Второй брат вовсе не умалишённый, у него просто разум как у ребёнка. Раз он умеет выводить простые иероглифы, значит, и учиться способен. А вот твои родители, удерживая его взаперти целыми днями, только вредят ему. Если у Чжунняня появится работа, он не только сможет сам зарабатывать себе на хлеб, но и перестанет быть мишенью для деревенской детворы. К тому же мы с тобой рано или поздно уедем из деревни Лю. Ты правда думаешь, что родители так просто тебя отпустят?
Раньше Лю Цзинянь был для них обузой, лишним ртом, но теперь он — староста деревни, их единственная надёжная опора под боком. Не будь он официально отдан на воспитание второму дяде, родители уже давно принудили бы его вернуться в родной дом и отдавать всю зарплату до последнего гроша.
Лю Цзинянь отрицательно покачал головой. Закон был на его стороне — после усыновления вторым дядей он не обязан был содержать биологических родителей. Но они жили в одной деревне, оставались кровной роднёй, так насколько далёкими могли стать их отношения? Все эти годы, пытаясь позаботиться о брате и племяннике, он нередко приносил в родительский дом хорошие вещи и продукты, но в итоге супруги Лю только сильнее сели ему на шею.
— Твоим родителям нужен кто-то, кто досмотрит их на старости лет и проводит в последний путь, — подвёл итог Линь Ицю. — И второй брат — идеальная кандидатура. А когда их не станет, мы сможем забрать Чжунняня с собой. Что до старшей сестры, она хоть сейчас и не замужем, но кто знает, как сложится жизнь. Младший брат ещё совсем ребёнок, перед ним открыт весь мир, и уедет ли он с сестрой или с нами — это всё лучше, чем прозябать в деревне Лю. А теперь вспомни про третьего брата. Ты же сам видел: мать своими руками разрушила его отношения с товарищем Чжан. Сомневаюсь, что он захочет со смирением вернуться в деревню, жениться и пустить тут корни. Вот и получается: если ничего не изменить, вся тяжесть заботы о стариках ляжет исключительно на твои плечи.
На лице Лю Цзиняня отразилась сомневающаяся досада. Он понимал, что Линь Ицю прав до последнего слова и печётся о его же благе. Но мысль о том, что брат не справится со складским хозяйством, заставляла его колебаться.
Заметив эти колебания, Линь Ицю подлил масла в огонь:
— Если, конечно, ты не готов просто сжечь все мосты и бросить их на произвол судьбы.
Само собой, Лю Цзинянь не желал всю жизнь тащить бремя сыновнего долга перед родными родителями. Но и бессердечно бросить их не мог. В конце концов, его вырастили Учитель и второй дядя. Пусть односельчане клеймят его неблагодарным — это он переживёт, но позволить порочить имена двух самых дорогих ему людей он не мог.
— Содержать я их буду, но прислуживать им у одра, как делал бы для Учителя, не стану.
— Издали и родня милее, — улыбнулся Линь Ицю. — Иногда разумная дистанция — лучшее решение. Будешь исправно высылать деньги, и никто в здравом уме не бросит в тебя камень.
Линь Ицю как никто иной умел тонко читать людские души.
— Ты прав, — хмуро отозвался Лю Цзинянь. — Деньги я переводить согласен. Но ухаживать за ними на старости лет — этому не бывать.
Потолкав речи и взвесив все «за» и «против», они пришли к согласию. Разговаривать со старостой Лю Дабинем вызвался Линь Ицю — ни Лю Цзиняню, ни самому Дабиню, как родственникам, не с руки было поднимать этот вопрос.
Чжуннянь приходился Дабиню родным племянником, и у старосты тоже болела за него душа. Когда-то Лю Сюхуа рвалась в производственный отряд, так Дабинь костьми готов был лечь, лишь бы её не пустить. Но ради этого недотёпы-племянника его сердце смягчилось.
Убедить Лю Дабиня оказалось не так уж сложно, а дальше дело пошло как по маслу. Сначала направились в дом Лю, чтобы обрадовать семейство, а затем созвали остальных членов комитета для голосования.
Тем временем в доме семьи Лю новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Узнав, что её самому непутевому сыну пристроили государственную работу, да ещё и в родной бригаде, Цзян Фэнъин едва не пала перед Линь Ицю на колени.
Она сжала его ладони с такой силой, будто хвалилась самой ценной находкой:
— Бригадир Линь, я с первого дня знала, что вы человек золотой! Спасибо вам, святая душа! От лица нашего Чжунняня нижайше вам кланяюсь! Поглядите только: явились вы к нам — и Цзинянь выбился в старосты, Пинпин устроилась в фотоателье, а теперь вот и Чжунняню перепало такое счастье! Уж и не ведаю, чем нам вас благодарить!
Линь Ицю с холодным отстранением наблюдал за этой фальшивой комедией, едва сдерживая вежливую ухмылку:
— Тётушка, идея принадлежит Цзиняню. А пройдёт ли кандидатура Чжунняня, зависит исключительно от его собственных успехов...
— Пройдёт, да как не пройти! — перебила Цзян Фэнъин, от волнения не зная, куда девать руки. — Бригадир Линь, оставайтесь у нас на обед!
Лю Дацин тут же подхватил:
— И то правда! У нас как раз рыбёшка есть, свежайшая — Цзинянь на днях принёс!
При упоминании о рыбе перед глазами Линь Ицю мгновенно всплыла картина: заснеженный горный склон и Лю Цзинянь, в одиночку промышляющий на ледяном ветру, чтобы прокормить это неблагодарное семейство. На душе стало тошно и муторно, так что ни о каком обеде не могло быть и речи.
Линь Ицю забрал Лю Чжунняня с собой. По дороге он терпеливо наставлял парня: как держаться, что отвечать на расспросы и как вести себя с колхозниками.
Чжуннянь, пусть и был обижен умом, прекрасно чувствовал разницу. Он понимал, что сегодняшняя милость родителей не несёт ничего хорошего, а эта работа — его единственный шанс вырваться из четырёх стен. Посему он послушно кивал, впитывая каждое слово.
Что до его скудной грамоты, у Линь Ицю уже имелось решение. В конце концов, и старик Лю не отличался великой образованностью, а ведь сумел вести учёт и даже собрать неопровержимые улики против Ван Гэньшэна.
Нынешний склад бригады разительно отличался от того убогого помещения, которое Линь Ицю увидел по прибытии. Напоминавшие прежде пустырь закрома теперь были доверху забиты самым разным инвентарём и припасами. Линь Ицю по порядку показал Чжунняню все вещи. Тот, будучи деревенским парнем, схватывал на лету — хватило одного объяснения.
— Смотри, вот ведомость, — Линь Ицю указал на разлинованный лист. — Я заполнил даты и наименования всех товаров. Тебе нужно лишь запомнить, как пишутся эти слова. Придёт кто за инвентарём — находишь нужное название и ставишь галочку. В конце месяца отдаёшь ведомость второму дяде, а в начале следующего аккуратно переписываешь по образцу.
— Я понял, спасибо тебе, брат Ицю!
— Умница, — Линь Ицю ласково потрепал парня по голове.
Чжуннянь был гораздо выше его ростом, но радовался похвале как дитя, и у Ицю на сердце стало немного теплее.
Назначение Лю Чжунняня вызвало в бригаде неоднозначные суждения.
Одни полагали, что работа эта — дрянь дрянью. Вся крепкая молодёжь подалась на заводы: и смена короче, и плата выше. Так что за подобную копеечную должность только убогому и держаться.
Другие ворчали, что производственный отряд — кузница кадров для низового актива, и доверить склад дурачку — значит, накликать беду. Упрут ведь всё до последнего гвоздя!
Однако Линь Ицю, в отличие от них, прекрасно знал ход истории. В семьдесят восьмом году начнёт внедряться семейный подряд, к восемьдесят второму появится официальный указ, и производственные отряды как форма хозяйства начнут повсеместно отмирать, пока к восемьдесят четвёртому не исчезнут окончательно. Так что работа кладовщика вовсе не была «железным рисом» на всю жизнь — ей оставалось существовать от силы пару-тройку лет.
Но этого времени им с Лю Цзинянем с лихвой хватит, чтобы уехать и встать на ноги в городе.
С самого начала единственной целью Ицю было связать руки супругам Лю этой нехитрой службой их сына.
В итоге Лю Дабинь настоял на своём: Чжунняню положили испытательный срок в три месяца. Если покажет себя с хорошей стороны — зачислят в штат. Так вопрос с работой был решён.
С начала года в страну стали приходить вести о реабилитации незаконно репрессированных. Не обошла эта волна и загон для скота в деревне Лю.
Понемногу обитатели «помещения для коров» стали разъезжаться. Не у дел остались только семья Чэнь Чжэна да старик Се Чуньшань. Один был учёным-сюцаем старого времени, а предки другого бежали и якобы примкнули к вражеской партии — с такими ярлыками добиться снятия обвинений было гораздо сложнее.
Впрочем, надзор за ссыльными заметно ослаб. Крестьяне были поглощены работой на полях и заработками, так что им стало не до мелкопоместных счетов. Пользуясь случаем, Линь Ицю забрал старика Се Чуньшаня из неотапливаемой лачуги и пристроил его в человеческие условия, где тот мог подлечиться и спокойно заниматься творчеством.
А вот с Чэнь Чжэном Линь Ицю помочь не мог. Старое родовое гнездо Чэней давно разграбили и сожгли, остались лишь голые стены. Перебраться туда было всё равно что остаться жить в том же загоне для скота.
Ночью в лесу у подножия задней горы мелькнула крадущаяся тень. Человек дважды мяукнул, подражая кошачьему крику, и из непроглядной тьмы навстречу ему выступил изящный женский силуэт.
— Сюэ, это я, — понизив голос, позвал мужчина.
Девушка шагнула ближе. Мягкий лунный свет озарил её миловидное лицо — это была Лу Сюэ.
Оглядевшись и убедившись, что кругом ни души, Лу Сюэ спросила:
— Ты почему в последнее время совсем не приходишь на репетиции агитбригады?
Чэнь Чжэн печально опустил взгляд:
— Мать... она совсем слегла.
— Извини, А-Чжэн, я не знала, — тихо пробормотала Лу Сюэ.
Чэнь Чжэн лишь качнул головой — мол, пустяки.
Заметив, что он не сердится, Лу Сюэ продолжила:
— Я понимаю, что тётушка больна, но тебе нельзя бросать занятия! Ты же ведущий артист нашей бригады. Каково это — постоянно требовать себе замену? А вдруг на твоё место кого-то другого поставят? Что тогда делать будешь?
Чэнь Чжэн горько ухмыльнулся:
— Так ты позвала меня только затем, чтобы спросить об этом?
— Ну не только... — Лу Сюэ смутилась. — Я ещё хотела узнать... Как там дела с твоей семьёй?
Она выразилась туманно, но Чэнь Чжэн прекрасно понял подтекст.
Его охватило странное чувство: смесь растерянности и едкого стыда. Между ним и Лу Сюэ с самого начала лежала пропасть в происхождении. Если его семье не вернут доброе имя, он так и прозябнет всю жизнь с клеймом каторжника и классово чуждого элемента.
Поколебавшись, Чэнь Чжэн глухо произнёс:
— В последнее время почти все разъехались из скотника, только мы с матерью... Как думаешь, неужели с нас так никогда и не снимут эти обвинения?
— Да нет, вряд ли... — неопределённо отозвалась Лу Сюэ.
Чэнь Чжэн долго собирался с духом и наконец с трудом выдавил:
— А ты... ты не могла бы попросить своего отца? Вдруг он сможет похлопотать за нас через свои связи?
Он всегда отличался болезненным тщеславием и гордостью. Высказать подобную просьбу для него было равносильно пытке — щёки парня вспыхнули густой краской.
— И не подумаю! — отрезала Лу Сюэ холодным, непреклонным тоном. — Отец ни за что не станет этим заниматься!
Чэнь Чжэн замер. Краска мгновенно сошла с его лица, уступив место мертвенной бледности. Он не ожидал столь резкой и категоричной отповеди. Ситуация вышла неловкой и унизительной до предела.
Спустя долгое мгновение он кое-как обрёл дар речи:
— Это ещё почему?
Лу Сюэ и сама поняла, что выпалила отказ слишком быстро, показав себя чёрствой и бессердечной. Но открыть правду она не могла, а потому нашлась сделать вид, будто её отец — человек неподкупный, твёрдых принципов и никогда не пользуется служебным положением в личных целях.
— Вот как... — натянуто улыбнулся Чэнь Чжэн и поспешно перевёл разговор на другое, желая замять неловкость.
Замяв опасную тему, они стали неторопливо делиться новостями, и напряжение между ними постепенно спало.
Их истоки уходили в прошлый год, когда Лу Сюэ только-только поступила в агитбригаду.
Девушка происходила из семьи высокопоставленного военного. Отец её занимал весьма высокий чин, но вечно пропадал на службе и дочерью практически не интересовался. Воспитанием Лу Сюэ занимались мать да нянька.
После ранней смерти матери няньку рассчитали, и девчонка осталась вовсе без присмотра. Она росла настоящей дикаркой, целыми днями носилась с мальчишками из казённого городка, из-за чего в ней укоренился вздорный дух соперничества и привычка ни в чём не уступать окружающим.
Позже отец по рекомендации сослуживцев женился во второй раз. Вскоре мачеха понесла и родила ему сына. Обретший долгожданного наследника отец не чаял в мальчике души: он не только разрешил новой жене перевезти в дом её детей от первого брака, но и нанял целую ораву прислуги. В итоге новая родня жила душой в душу, а Лу Сюэ оказалась в собственном доме приживалкой.