Тёмной ночью Ван Гэньфа добрался до дома Ван Гэньшэна. Тот уже поджидал его у порога. Подойдя ближе, Гэньфа по привычке протянул оставшиеся деньги.
Ван Гэньшэн нахмурился, пересчитывая и пожмякивая в пальцах ассигнации:
— Почему так мало? Сколько ты ухнул?
— Ну... рублей восемьдесят-девяносто, — перед старшим братом Ван Гэньфа съёжился и заговорил тише воды, ниже травы.
— Сколько?! — лицо Ван Гэньшэна перекосилось.
Понимая, что брат вот-вот вспыхнет, Гэньфа заспешил с оправданиями:
— Братцы мои, да кабы не так! Вещь-то, пусть и паршивая, а всё ж чистое хлопковое полотно! В этом году запасов мало, товар в дефиците. Этот хмырь Чжан задрал цену без зазрения совести, я ничего не мог поделать!
Ван Гэньшэн, бурча, загреб купюры к себе:
— На кой черт брать такое дорогое? Должны были сами приготовиться! Я же русским по белому просил: брать только из средств отряда, а общественные сборы не трогать!
— Да разве тех копеек от отряда на что-то хватит? — не удержался от возражения Гэньфа.
— Ладно, замяли. Ты лучше скажи, день гладко прошёл? Этот сосунок Линь ничего не заподозрил? — Секретарь Ван отмахнулся от разговоров о деньгах и перевёл тему.
Лицо Гэньфа тут же дернулось. Вспомнив события прошедшего дня, он сбивчиво пробормотал:
— Да... в целом нормально.
По правде говоря, по первоначальному плану он должен был под предлогом сбежать, сам закупить товар, а потом уже встретиться с теми двоими. Кто же знал, что этот Чжан ни с того ни с сего потащит его пить? Время за хмельной беседой пролетело незаметно, и когда Гэньфа стремглав примчался на рынок, Линь Ицю и Лю Цзинянь давно его ждали.
Вспоминая двусмысленный, едва заметный прищур Линь Ицю на станции, Гэньфа чувствовал, как по спине пробегает мороз. Про собственный прокол он, разумеется, промолчал: расскажи всё брату — тот из него всю душу вытрясет.
Ван Гэньшэн, ни о чём не подозревая, с видимым сожалением вытащил из кармана десятиюаневую купюру — «Большое единение» — и ткнул её в руку брату:
— Эх, Гэньфа... Братуха для тебя ничего не жалеет. Ты давай, старайся, работай как следует. Пока я на ногах — и у вас будет сытый кусок. Понял?
С этими словами Гэньшэн развернулся и ушёл, оставив брата одного посреди ночной прохлады. Лишь когда порыв ледяного ветра обжёг лицо, Гэньфа опомнился и сплюнул вслед уходящему брату.
* * *
Ночь давно вступила в свои права, но в маленьком дворике семьи Лю всё ещё теплился слабый огонёк.
Лю Цзинянь зажёг ещё одну керосиновую лампу, осторожно поставил её перед Линь Ицю и, подправив фитиль, вздохнул:
— Свет совсем никудышный... Может, поспишь немного?
Линь Ицю размял затекшую шею и, не отрывая взгляда от язычка пламени, тихо пробормотал:
— Вот бы к нам в деревню электричество провели...
Цзинянь лишь счел это несбыточной мечтой городского юноши и мягко успокоил:
— Тускло, конечно, а что поделаешь? Мы и так поздно вернулись. Пойду ещё пару свечей принесу.
Ицю покачал головой: при такой «мощности» хоть десять свечек спали — толку чуть, незачем добро переводить.
С тех пор как они вернулись из общежития образованной молодёжи, прошла всего пара часов, а на кусках плотного картона, набранных Ицю, уже красовались силуэты телевизора, стиральной машины и холодильника. Затем он нанёс краску — пусть не один в один, но на три четверти сходство было поразительным.
Видя, как работа подходит к концу, Линь Ицю расходился ещё пуще.
— Вот появятся у нас условия, — возбуждённо делился он с Лю Цзинянем, — будем делать объемные макеты прямо из картона, выйдет совсем как настоящее!
Он возлагал на завтрашний праздничный концерт огромные надежды. Разумеется, заготовка желудёвой муки — дело хорошее, но тридцати человек там явно многовато. Остальным тоже нужно дать дело. Если выступят хорошо, глядишь, пригласят с гастролями в соседние бригады. А если и нет — тоже не беда: пусть хотя бы разнообразят скудную деревенскую жизнь.
Ицю рисовал и вырезал реквизит, а Цзинянь молча раскладывал готовые картонки для просушки. Внешне он сохранял полное спокойствие, но в душе у него бушевала буря. Цзинянь всегда считал своего прежнего учителя непревзойдённым мастером кисти, но и помыслить не мог, что кто-то способен изображать вещи до такой степени... жизненно!
Он снова перевёл взгляд на юного Линь Ицю. В маслянистом свете лампы черты его лица казались необычайно мягкими, губы чуть приоткрывались в улыбке, он что-то увлечённо говорил, но Цзинянь уже не слышал слов...
В ночной тишине двора лишь шуршала бумага. Затихнув, мир сжался до отчётливого, гулкого стука собственного сердца. Цзинянь в растерянности приложил ладонь к груди.
«Что это со мной?..»
* * *
На следующее утро, ровно в пять часов, Линь Ицю уже спешил к общежитию. Как выяснилось, не он один не сомкнул глаз от волнения: у многих под глазами темнели синяки, но лица светились нескрываемым задором.
Ицю подозвал Су Юань и ещё нескольких девушек, вручив им купленную накануне простую косметику, чтобы те нагримировали артистов. В уездном городке Маоюань разжиться чем-то стоящим было невозможно: дешёвая помада да так называемая пудреница. Брови подводили угольками, а вместо румян использовали смоченную красную бумагу. Впрочем, со сцены всё равно никто не разглядит деталей, хоть фреску на лице рисуй.
Линь Ицю отвёл Ли Чжаохун в сторону:
— Все в сборе?
— Все до единого! — отозвалась та. — В рощице за домом зубрят свои роли.
— Отлично, сейчас загляну к ним. И ещё кое-что: нам нужен ведущий. Думаю, мы с тобой вдвоём и проведем концерт — будем выходить, объявлять номера.
— Что?! — Ли Чжаохун вытаращила глаза от ужаса. Никто её не предупреждал о такой роли! — Я же не умею!
— Прости-прости, — виновато развёл руками Ицю. — Закрутился с репетициями и совсем упустил этот момент. Но ведь конферансье необходим! Ты всё время контролировала подготовку, тебе и карты в руки. Не отказывайся, пожалуйста. Если не ты, то кто?
— Ладно уж, — вздохнула Ли Чжаохун, понимая, сколько сил Ицю вложил в общее дело. — Была не была. Только что мне говорить-то?
— Не волнуйся, я всё продумал! — Ицю сунул ей в руки листок. — Тут расписаны твои слова. Заучивать не надо, просто пробегись глазами, привыкни.
Успокоив Чжаохун, Линь Ицю отправился за кулисы проверить остальную труппу. Программа насчитывала шесть номеров: постановки «Седовласая девушка» и «Возвращение Сунь Динбао в деревню», чтение стихов, сольное пение и два хоровых выступления — на открытие и закрытие. Концерт должен был начаться в десять утра и завершиться к полудню.
Сроки поджимали, и то, что удалось состряпать такую программу, уже казалось чудом. Однако Ицю не покидало ощущение какой-то неполноты. Он хлопнул себя по лбу: ну конечно! Где юмористические миниатюры, где комические диалоги сяншэн, где традиционный дуэт эржэньчжуань? Это же самая соль северо-восточной культуры! Жаль, среди городской молодёжи не нашлось знатоков этих жанров. Охать поздно — придётся оставить на следующий раз.
Размышляя на ходу, Ицю продолжал обход, тут же подтягивая слабые места. Закончив с артистами, он направился к месту проведения праздника — на молотильный ток, где прежде секретарь Ван устраивал проработки. Сейчас площадку было не узнать: следы былой запущенности исчезли, всё сияло чистотой. Местные жители за последние два дня восстановили и украсили её собственными силами.
Растроганный Ицю искренне приветствовал сельчан, а те одаривали его радушными улыбками.
— Доброе утро, бухгалтер Линь!
— Товарищ Линь, ровно в десять начнём? Я сегодня даже тестя с тёщей из соседней деревни приволок!
— Да мы все так! Зацени сцену, А-Ицю!
— Бухгалтер Линь...
— Товарищ Линь...
Линь Ицю только успевал кивать и кланяться на каждый оклик.
* * *
Время летело незаметно. На молотильном току быстро яблоку негде было упасть. Люди подтягивались со своими скамейками, занимая каждый свободный клочок земли. Не хватало места — садились вплотную, не разбирая, кто свой, кто чужой. Сходились целыми семьями, прижав к себе детей и сродственников из соседних деревень. Народу собралось как минимум вдвое больше, чем рассчитывал Ицю.
От этого зрелища у молодых горожан захватывало дух. Волнение мешалось с гордостью: когда ещё образованная молодёжь видела к себе такое внимание?
Наступили десять утра. Праздник начался.
Линь Ицю, облачённый в белоснежную дакроновую рубашку, энергично шагнул на сцену. Ослепительно улыбаясь, он произнёс звонким, разборчивым голосом:
— Золотая осень принесла прохладу в наши края! Уважаемые руководители, дорогие односельчане, доброго вам дня! Вас приветствует образованная молодёжь двенадцатого подзвена производственного отряда Хунхэ!
Ток взорвался громом аплодисментов.
Глядя на бушующее море голов, Ли Чжаохун поначалу обомлела, но, совладав с собой, чётко прочла по бумажке:
— Сегодня мы собрались вместе, чтобы со всей душой отпраздновать двадцать пятую годовщину нашей великой Родины!
— В этот светлый день мы славим отчизну звонкими песнями! — подхватил Ицю.
— Песнями и плясками мы приветствуем наших дорогих гостей и тружеников! — продолжила Чжаохун.
— Так споём же о великой стране, о наших светлых надеждах и общих годах труда! Встречайте — хоровая песня «Моя Родина»!
Линь Ицю уже исполнял эту песню соло, но одному человеку не под силу передать всё её величественное раздолье. Сегодня же двадцать шесть юношей и девушек — все, кроме двух ведущих — слились в едином порыве. Без музыкального сопровождения, чистыми голосами они выдали мощь полноценного хора. Звонкая мелодия разнеслась над током, заставляя сердца присутствующих биться в едином восторженном ритме.
Едва смолкли последние аккорды, как зрители взорвались бурными овациями. Успех первого же номера придал артистам невероятный заряд уверенности.
Пока жители Люцзяцунь рукоплескали артистам, в соседней деревне Ванцзятунь поднялся нешуточный переполох.
Прежде Линь Ицю на занятиях обмолвился о подготовке концерта, но из-за страды тему замяли, и деревенские сочли это пустой болтовнёй. Каково же было их изумление, когда в Люцзяцунь начали вовсю возводить подмостки!
Самые пронырливые из Ванцзятуня ещё спозаранку пробрались на ток и заняли лучшие места, рассудив, что в праздник их никто выгонять не станет. Однако в Люцзяцунь каждая собака была наперечёт, не говоря уже о чужаках. Смекая, что к чему, хозяева лишь посмеивались: надо же, сколько лет прошло, а вановские всё-таки припёрлись на поклон!
Тем временем секретарь Ван, разжившийся накануне кругленькой суммой, безмятежно грелся на солнышке в бамбуковом кресле, даже не подозревая, что к его воротам уже подступает разгневанная толпа.
— Это ни в какие ворота не лезет! — размахивал руками один из дальних родственников Ван Гэньшэна. — Мы все числимся в двенадцатом подзвене! С какой стати им зрелище, а нам ничего?!
Толпа гудела в ответ:
— Идём к бригадиру! Пусть порядок наведет!
— Да этот Линь Ицю намеренно стравливает народ! Вбивает клин между коллективом!
Впрочем, сыскались и те, кто вступился за соседей:
— Нашёл кого винить! Посмотрел бы лучше, как наш бригадир с ними обходится! С чего бы им нас потчевать?
— А ты чего разразился? Будто тебя там ждут! — огрызнулся вановский родственник.
— А меня и ждать не надо — сынок ещё с утра место занял! Я б давно там был, кабы не свиней кормить! — хохотнул мужик, умыв крикуна.
Родственник Вана позеленел от злости, будто ему наступили на мозоль.
Перекошенных физиономий хватало: в основном это была близкая родня Гэньшэна, которой в Люцзяцунь и показаться-то было нельзя — сразу костылями пересчитают. Но обида точила: почему другим можно, а им нельзя?
Подхваченные кличом заводил, они припёрлись к секретарю Вану требовать справедливости: пусть, мол, Линь Ицю со своей ордой повторит всё выступление специально для них!
Зато прочие сельчане, пошумев для порядка, быстро притихли. Рассудив, что раз дядя Ван смог просочиться на праздник, то и им никто не помешает, они потихоньку боком-боком потянулись в сторону соседней деревни. Какой толк орать у ворот старого пса, когда там уже представление вовсю идёт?