Ситуация Ван Цзяньцзюня кардинально отличалась от положения Сунь Миньцзюань. Прежде, опираясь на авторитет Ван Гэньшэна, он отнюдь не гнушался выгодой и регулярно приписывал своим родным лишние трудодни. Хотя на этот раз ему чудом удалось выйти сухим из воды, оставаться без покровителя в производственном отряде было боязно, так что продолжать работу на прежнем месте он не рисковал.
— Возвращайся пока к себе, — отмахнулся Линь Ицю под предлогом производственной необходимости. — В отряде сейчас как раз не хватает рук, так что мне нужно обсудить всё со старостой Лю.
Узнав об этом, Лю Дабинь лишь вздохнул с досадой:
— Свалилось дерево — и макаки врассыпную. Сяо Линь, а ты сам что думаешь по этому поводу?
— Думаю, можно пока его оставить, — ответил Линь Ицю. — Как верно заметила заведующая Сунь, если мы не хотим, чтобы в отряде снова воцарилось единоличие, как при Ван Гэньшэне, нужно действовать по справедливости. Вы из деревни Лю, я, считай, тоже. Получается, и бригадир, и его заместитель — люди из Люцзяцунь. А что с остальными? Не стоит ли нам привлечь кого-то из деревни Ванцзятунь? К тому же где мы прямо сейчас найдём опытного учётчика? А после такой встряски он едва ли осмелится снова взяться за старое.
Человека, за которым водился грешок, держать в руках куда проще, чем ни в чём не запятнанного незнакомца.
До Лю Дабиня мгновенно дошёл скрытый смысл этих слов, и он охотно согласился:
— Твоя правда. Пусть остаётся.
Помянув и помощь Лю Сюхуа в расследовании против Ван Гэньшэна, Линь Ицю решил воспользоваться моментом и пристроить её в отряд.
Однако Лю Дабинь сомневался:
— Я ведь только вступил в должность... Едва успел принять дела, как тут же тяну родную дочь. Не выйдет ли нам это боком?
— Вы зря переживаете, — успокоил его Линь Ицю. — Я лишь временно назначу товарища Лю Сюхуа помощницей заведующей Сунь. А сможет ли она со временем унаследовать её должность — зависит исключительно от её собственных стараний.
"Сестрёнка Сюхуа, дальше тебе придётся пробивать дорогу самой, — пронеслось в голове у Линь Ицю. — Места старосты и бригадира так просто в руки не даются".
Лю Дабинь ничего не ответил, но на душе у него потеплело. Он души не чаял в дочери, и возможность честным путём пристроить её к делу, к которому у той лежала душа, не могла его не радовать.
К тому же хватка Линь Ицю вызывала искреннее уважение. Парень отличался редким умом и сообразительностью: каждое его предложение звучало так складно и обоснованно, что комар носа не подточит. Неудивительно, что родной племянник, обычно чуравшийся людей, души в нём не чаял.
За несколько дней кадровых перестановок отряд покинула едва ли не половина сотрудников. В основном это были прислужники Ван Гэньшэна или те, кто, подобно Ван Цзяньцзюню, опасался мести нового руководства либо разоблачения собственных грешков. Линь Ицю, прекрасно понимая, что эта свора прихвостней миром служить не станет, без колебаний подписал все заявления. В результате в отряде освободилось множество самых неожиданных вакансий.
Ван Цзяньцзюнь, уцелевший в этой подковёрной борьбе, решил, будто за него замолвил слово сам Линь Ицю, и проникся к нему глубочайшей признательностью. Кто по своей воле откажется от тёплого местечка учётчика? Он без конца раскланивался и клялся, что отныне будет выполнять любые указания Линь Ицю без прекословий.
— Полно тебе, — отмахнулся Линь Ицю. — Самая лучшая благодарность для нас с бригадиром Лю — если мы всем отрядом, как один человек, примемся за процветание родного края.
— Совершенно верно, товарищ Линь, всё так! — закивал Ван Цзяньцзюнь, про себя не переставая поражаться: надо же, совсем ещё юнец, а держится так уверенно и говорит без единого изъяна.
С падением клана Ван Гэньшэна жителей деревни Ванцзятунь охватила запоздалая тревога. Хотя в бытность его правления особых богатств они не нажили, ощущение превосходства их никогда не покидало, да и в разгар полевых работ им перепадали задачки попроще, чем беднягам из Люцзяцунь. Но теперь, когда место бригадира занял староста из деревни Лю, у всех зародился вполне обоснованный страх: не станет ли новое руководство вымещать на них старые обиды?
Ванцзятунь погрузилась в уныние и страх. Вместе с тем злоба на семейку Ван Гэньшэна, ввергшую их в такую халепу, вспыхнула с новой силой.
На следующий же день после ареста братьев Ван Гэньшэна и Ван Гэньфа милиция опечатала их дома, изъяв запасы зерна и всё имущество. Поскольку всё это считалось общим достоянием обеих деревень, конфискованные ценности передали новому бригадиру Лю Дабиню. А их родственников обязали возместить всё, что братья успели растранжирить.
Глядя на высящиеся горки мешков с рисом и мукой, стопки тёплых ватников и одеял, а также на солидную пачку купюр, Линь Ицю впервые почувствовал себя настоящим бухгалтером-кассиром.
Три дня ушло у него и бухгалтера Ню на полный учёт и оприходование имущества. Итог впечатлял: семьдесят три цзиня риса, сорок пять цзиней пшеничной муки высшего сорта, девяносто цзиней кукурузной муки, десяток ватных одеял и курток, а главное — почти десять тысяч юаней наличными.
По тем временам — состояние безумное. Но если вспомнить, что Ван Гэньшэн сидел на должности бригадира шестнадцать лет, сумма уже не казалась столь фантастической — и ведь это без учёта того, что хитрые братья успели пустить по ветру.
Двенадцатая бригада отнюдь не бедствовала, просто все её богатства годами оседали в чужих карманах.
Сунь Минься вместе с сыном Ван Сяочжу и дочерью Ван Хунсин хоть и не попали под уголовную статью вместе с главой семейства, дальше жить в деревне уже не могли — земля горела у них под ногами. Поняв, что добром всё не кончится, женщина решила собрать пожитки и уехать к старшей дочери в город.
Это обстоятельство натолкнуло Линь Ицю на мысль: Ван Гэньшэн в своё время выдавал старшую дочь замуж с весьма пышным приданым. Как раз надо было перекрыть недостачу в кассе, а долги отца, как известно, переходят на детей. Почему бы не потребовать возврата коллективного имущества? Но сам он, едва вступив в должность, лезть в это не хотел — пусть лучше односельчане из рода Ван сами потрясут свою родственницу.
Приняв решение, Линь Ицю при случае ненавязчиво намекнул об этом старшему сыну Ван Гэньфа.
В отличие от размашистого брата, Ван Гэньфа приворовывал по-мелкому и от страха почти не прикасался к награбленному. На допросе в милиции он выложил всё как на духу, а семья тут же выплатила все штрафы и полностью возместила ущерб. Поэтому односельчане особых претензий к ним не имели, позволив остаться в деревне.
Старший сын Ван Гэньфа жаждал загладить вину отца — всё-таки им ещё жить среди людей, — поэтому без колебаний взялся за это неблагодарное дело. А уж как билась в истерике Сунь Минься, узнав об этом, Линь Ицю не волновало. Направления на выезд для неё и детей находились в его руках, так что удержать их в деревне не составляло ни малейшего труда.
Прошло ещё несколько дней. Положение семьи Сунь Минься становилось всё более безысходным: деньги конфисковали, последние запасы зерна подошли к концу, и перед ними вплотную встал призрак голода.
В конце концов, не видя иного выхода, мать позвонила в город старшей дочери.
После долгих споров и перебранок, растянувшихся на добрую неделю, из города наконец приехали...
Старшая дочь Ван Гэньшэна, Ван Хунфан, вместе с мужем прикатила в деревню на тракторе.
Как и в день её свадьбы, съезд получился пышным: собралась едва ли не вся деревня. Народ вылупил глаза на кузов, где громоздились немыслимые богатства — стиральная машина, телевизор и радиоприёмник.
Отныне всё это добро переходило в коллективную собственность отряда.
— А ну-ка, двое посмышлёнее, снимите всё аккуратно и отнесите в зал заседаний! — скомандовал Линь Ицю.
Крестьяне, толкаясь и перебивая друг друга, кинулись разгружать прицеп. Радости у них было не меньше, чем на Новый год.
Зять Ван Гэньшэна отродясь так не позорился. Он молча наблюдал, как чужие люди утягивают новенькую технику, не прослужившую в его доме и месяца.
Не выдержав, он сквозь зубы бросил:
— Срам-то какой!
Забрался в кабину и с треском захлопнул дверь.
Ван Хунфан зажмурилась, а когда открыла глаза, они были налиты кровью. Впившись яростным взглядом в Линь Ицю и Лю Цзиняня, она процедила:
— Деньги все до единой монеты, больше нет. Вещи здесь. Я могу забрать своих?
Бухгалтер Ню подскочил ловкой тенью, сгреб пачку и принялся пересчитывать. Завершив подсчёт, он удовлетворенно кивнул Линь Ицю.
— Пожалуйста. Никто их за решёткой не держит, — легко согласился Линь Ицю и протянул ей документы на выезд. А уж удастся ли им переоформить прописку — пусть теперь сами ломают голову.
Сунь Минься окинула тоскливым взором телевизор и отданные сбережения. Слёзы запоздалого раскаяния застлали глаза, но после невыносимых дней скандалов и унижений сил бороться больше не осталось. Ей хотелось лишь одного — убраться отсюда вместе с детьми.
— Тётушка Ван, живи отныне по совести! — крикнул кто-то из толпы.
— Верно говорю! Смотри у меня, падка на чужое добро больше не будь!
— Казнокрады — те же бумажные тигры! Против народа им не устоять!
Гневные выкрики тут же подхватила вся улица. В воздухе разлилось всеобщее ликование.
Сунь Минься, сгорающая от стыда, затащила детей на прицеп, и трактор, взревев мотором, покатил прочь.
Глядя вслед уходящей машине, Линь Ицю не удержался от замечания:
— Кажется, тебя теперь возненавидят до глубины души.
Лю Цзинянь прекрасно понял, о ком речь, и лишь плечами пожал:
— Какое мне до этого дело?
Услышав такой ответ, Линь Ицю еле сдержал довольную улыбку.
Теперь оставалось самое главное — решить судьбу изъятых ценностей и денег. По этому случаю созвали небольшой совет.
— Здесь все свои, так что высказывайтесь без утайки, — открыл собрание Лю Дабинь.
Наступило молчание. Линь Ицю понял, что снова придется запевать именно ему. Впрочем, в его голове уже сложился чёткий план развития отряда, и дело оставалось за малым — воплотить его в жизнь.
— Добро, которое вернула товарищ Ван Хунфан, хоть и покупалось для неё лично, нажито на краденые средства. Стало быть, это общественная собственность, — начал Линь Ицю. — Предлагаю установить технику в нашей общей столовой. Электричества в деревне пока нет, задействовать всё прямо сейчас не выйдет. Но вот накопим денег, разживёмся генератором или дождёмся электрификации — и вся община сможет смотреть телевизор.
Ван Цзяньцзюнь, превратившийся в верного послушника Линь Ицю, тут же закивал головой:
— Полностью поддерживаю!
— Дельно, — согласился Лю Дабинь. — Всё равно если сдавать обратно в магазин, за бэушные вещи гроши дадут.
— А с наличностью как поступим?
— Есть одна мудрость: «Хочешь разбогатеть — строй дорогу», — подвёл к своей главной мысли Линь Ицю. — Деревни Люцзяцунь и Ванцзятунь затеряны в глуши. До ближайшей остановки автобуса идти да идти. Если вымостить к ней нормальный путь, добираться до города станет в разы проще.
Обе деревни тонули в грязи. В сухую погоду ещё куда ни шло, но стоило пройти дождю, как дороги превращались в непроходимое месиво. Линь Ицю, от природы чистюля, полгода молча проглатывал эту муку, и теперь у него наконец появился шанс всё исправить. К тому же, если разворачивать подсобное производство, без хорошего подъезда продукты не вывезешь.
— Дорогу строить?
— Мысль, конечно, непривычная...
Заметив, что резкого отпора его предложение не вызвало, Линь Ицю разложил свой замысел по полочкам. Он объяснял так доходчиво и здраво, что даже малограмотный дед Лю сразу уразумел всю выгоду этой затеи.
— Испокон веков мостить дороги да мосты строить считалось делом благородным, да только уж больно это размашисто... Траты предстоят нешуточные, — вздохнул Лю Дабинь. Староста всем был хорош, да вот с годами стал уж больно осторожен и нерешителен. Впрочем, Линь Ицю не сомневался, что сумеет склонить его на свою сторону.