Когда Линь Сяни с Линь Дунни вернулись домой, Линь Ицю уже места себе не находил от волнения. Увидев их живыми и невредимыми, он тяжело перевёл дух, но тут же строго спросил:
— Где вас носило? Третья сестра ещё не оправилась, как ты могла повести её на улицу, под холодный ветер?
Линь Дунни испуганно залопотала, виновато опустив голову:
— Прости, братик... Я думала, сестре получше, вот и...
— Ладно, сам виноват, не предупредил, — вздохнул Ицю, успокаивая девчушку. — После таких травм нужен полный покой. Третьей сестре пока нельзя вставать с постели, поняла?
Он и правда корил себя: увидав, что Сяни выглядела вполне бодрой, Ицю совершенно забыл, насколько тяжёлые увечья она только что перенесла.
Сяни же и не подумала вступиться за младшую. Пройдя прямо к столу, она равнодушно оглядела скудное угощение: откупоренная банка с консервированными фруктами, несколько кусочков тушёной свинины в соусе, тарелка солений и тушёная зелень.
Она понимала: по меркам семидесятых годов подобный обед считался едва ли не роскошью. И всё же при виде этой стряпни на душе у неё сделалось тошно.
Взяв палочки и выбрав пиалу без сколов, она небрежно ворохнула мясистые куски и переложила себе самый тощий, постный ломтик.
— Третья сестра, ты только от болезни оправилась, — попытался остановить её Ицю. — Жирного лучше пока не есть.
— Раз не даёшь, зачем вообще готовил? — огрызнулась Сяни.
Ицю от такой резкости даже растерялся. Он никак не ожидал от сестры подобного тона.
Сяни же совершенно не волновали его чувства. Она зачерпнула немного риса и отправила в рот, но едва сделала первый жевок, как сморщилась и едва не выплюнула еду обратно. Рис драл горло — жесткий, грубый, ни в какое сравнение не шедший с тем, к которому она привыкла в своей прошлой жизни.
Ицю списал её раздражение на слабость и недомогание. Он торопливо подвинул к ней миску с жидкой кашей и проговорил уже мягче, сглаживая неловкость:
— Третья сестра, я тут кашу сварил. Кулинар из меня так себе, так что не суди строго. Ты столько дней пролежала без чувств, совсем обессилела... Поешь немного, а потом выпей лекарство и женьшеневый отвар.
В этот миг всё происходящее до странности напоминало день, когда сам Ицю очнулся в этом теле — только теперь они с сестрой поменялись ролями.
Сяни окинула его долгим, странным взглядом. Она знала, что младший брат сильным образом изменился, но видеть его таким заботливым казалось ей диким и неестественным.
— Понятно.
Сделав несколько глотков, она почувствовала, как судорога в желудке отступила. Утолив первый голод, Сяни начала оглядывать комнату. Раньше, в полутьме, она не придала этому значения, но теперь заметила: обстановка в доме имела явный налёт современного стиля, совершенно нетипичный для скромного быта семидесятых годов. А ведь обустройством, как она помнила, заправлял Линь Ицю.
Сопоставив все странности последнего времени, она вдруг пришла к ошеломляющей мысли...
"Неужели мой младший брат оказался в той же шкуре, что и я сама?"
Иначе как объяснить такую резкую перемену в характере, откуда у него взялось умение рисовать и проектировать?
Чем больше Сяни размышляла над этим, тем вернее казалась ей эта догадка. Она стала пристально следить за каждым движением и словом Ицю, пытаясь разглядеть в нём человека из двадцать первого века.
Ицю, разумеется, ловко уловил этот изучающий, цепкий взгляд — тяжело не заметить, когда тебя сверлят глазами. Решив, что сестре снова нездоровится, он со всей искренностью поинтересовался её самочувствием.
От этой заботы Сяни окончательно покоробило. Под предлогом усталости она поднялась и ушла к себе, оставив Ицю и Дунни в замешательстве.
— Ох, третья сестра сегодня такая злая... — обиженно зашептала Дунни, надув губы. — Сама же только что на улицу рвалась, а за меня даже не заступилась.
Раз уж даже ребёнок заметил неладное, Ицю тем более не мог закрывать глаза на очевидное. Он принялся по крупицам восстанавливать в памяти события последних дней.
Близка ли была Сяни к смерти или лишь притворялась? Ицю знал ответ лучше кого бы то ни было. День за днём жизнь угасала в этом теле — такое не сыграешь. И если мать рыдала до потери сознания, значит, пульс и дыхание девушки действительно пресеклись. Но затем он собственными глазами видел, как сердце сестры забилось вновь, и вот теперь она ходит, дышит, говорит.
И всё это чудо произошло за одни сутки.
Сердцем он, конечно, жаждал верить, что третья сестра оправилась, что их семья снова станет счастливой и целой, а у него появится шанс загладить перед ней вину. Но холодный рассудок шептал: здесь крылась какая-то чертовщина. Никакое чудодейственное снадобье не способно поднять мертвеца из могилы за одну ночь!
Её состояние походило... походило на...
От собственной догадки у Ицю перехватило дыхание. В это тело вселилась чужая душа!
Неужели третью сестру, как и прежнего хозяина его собственного тела, кто-то поглотил изнутри?
Вполне вероятно! Разве сам он — не живое тому доказательство?
Мысль об этом обдала его ледяным холодом. Неужели все те невероятные усилия, всё ночное дежурство у постели, вся забота семьи понадобились лишь для того, чтобы выходить самозванку?
Но тут же Ицю одёрнул себя: а сам-то он кто? Уж точно не имел права судить других. К тому же чудесное исцеление девушки принесло родителям и сёстрам несказанную радость, подарив им надежду.
И что теперь? Сложить руки и делать вид, будто ничего не произошло?
Забыть всё?
Как бы не так!
В памяти Ицю снова всплыл тот вечер: хрупкий силуэт, бегущий вслед за уезжавшим грузовиком, пока не растворился в сумерках. Эта картина преследовала его в ночных кошмарах.
Та кроткая, тихая девчушка, что вечно говорила едва слышным шепотом, искренне пеклась о брате и отдавала всю себя ради семьи... Она умерла.
Он рвался заботиться о третьей сестре вовсе не из-за кровного родства. Настоящая Сяни беззаветно отдавала ему своё тепло, и он, пусть и чужак в её теле, хотел вернуть этот долг. Но какое отношение к той любви имела эта чужая женщина?
Он остался единственным человеком во всем мире, кто знал правду. И если сейчас струсит, заткнёт уши и станет притворяться, будто перед ним настоящая Сяни, то память о той светлой девушке навсегда сотрется без остатка. Вот тогда он станет настоящим предателем!
Бросив пару успокоительных слов младшей сестре, Ицю отставил пиалу, подошёл к спальне девушек и после короткого стука переступил порог.
Ему требовалось немедленно разгадать эту тайну.
— Третья сестра, как ты себя чувствуешь? — напрямую спросил он.
— Сойдёт, — ответила Сяни, прислонившись к стене и привычным жестом массируя себе поясницу. Хотя она и вернулась в молодую плоть, въевшиеся десятилетиями привычки старого тела так просто не исчезали.
— Отлично. Нам нужно поговорить.
— О чём? — Она едва вскинула взор.
— О том, что произошло на каменоломне. Ты уже оправилась, так что я хочу знать: из-за чего ты упала в ту ночь?
Сяни вовсе не горела желанием раскрывать правду перед родными, а уж тем более перед этим некудышным братцем.
— Оступилась по неосторожности, только и всего, — небрежно отмахнулась она.
Гнев, который Ицю едва сдерживал, вырвался наружу горьким смешком:
— По неосторожности? Глубокой ночью? У самого мужского общежития?
Сяни опешила. За полвека протекших лет она и сама позабыла точное место своего падения, и лишь слова Ицю воскресили смутные воспоминания.
Оказывается, этот братец знал куда больше, чем она предполагала.
— Ты что подвозишь? — в её голосе против воли прорезались повелительные, властные нотки пожилого главы семейства. — Я что, сама не помню, как упала?
Теперь Ицю окончательно убедился: перед ним сидит чужой человек. Настоящая Сяни в день трагедии переступила порог дома с такой невыносимой обидой в глазах, что, несмотря на адскую боль, рвалась поведать обо всём. И такой лживый ответ был немыслим! Истинная Линь Сяни при всей своей внешней хрупкости обладала невероятным духом — иначе не выдержала бы полугода каторжного труда на каменоломне.
Ицю зажмурился от боли. У него осталась одна цель: докопаться до истины и добиться справедливости для умершей девушки. И даже если эта женщина откажется помогать, он заставит её заговорить.
— Надейся, что ты откроешь правду, и тогда вся наша семья отправится на рудник за справедливостью, — Ицю мог лишь молить провидение, чтобы к этой незнакомке перешли воспоминания Сяни.
Сяни промолчала. Кровавые слёзы прошлых лет вставали перед глазами, точно это было вчера. Неужели она снова должна довериться бесхребетным родителям? Родителям, которые в той, прошлой жизни разворовали компенсацию за её исколеченное здоровье? Кто заступится за неё? Кому есть дело до справедливости?
Заметив её холодное молчание, Ицю почувствовал, как внутри всё заледенело.
— Раз молчишь, я сам спрошу с Ван Дафа! Выбью из него всё и приволоку сюда, чтобы встал перед тобой на колени! — бросил он наудачу, не имея стопроцентных улик.
— И толку с его извинений? — вспылила Сяни, окончательно потеряв самообладание. Извинения на хлеб не намажешь, деньги куда надежнее! К тому же то проклятое дело сорвалось на полпути, да и милиция тут бессильна... Кто способен ей помочь? Кто вступится за неё?
Эта оговорка выдала всё: Ван Дафа действительно замешан. Значит, память погибшей девушки осталась у этой женщины, а его собственные догадки верны.
Из-за слепой родительской любви к младшему сыну Сяни в прошлом питала к брату сложные чувства — любовь и ненависть сплелись в неразрывный узел. Но сейчас, видя, как этот юноша кипит праведным гневом, она почувствовала, как лёд в груди чуть подтаял. Кем бы он ни был — прежним братом или такой же заблудшей душой из будущего — мысли его оставались чистыми.
Поняв, что ляпнула лишнее, Сяни спешно поправилась:
— Короче говоря, не суй сюда нос. Я сама со всем разберусь.
Хотя ни один из них не произнёс вслух правду, оба уже не сомневались в таинственной природе друг друга. Не зная, враг перед ними или союзник, они предпочли хранить настороженное молчание, избегая лишних разговоров.
Это хрупкое перемирие длилось до самого вечера, пока с работы не вернулись чета Линь и старший брат.
Едва давние образчики прошлого — родители, умершие полтора десятка лет назад, — появились на пороге, Сяни не сдержалась: слёзы градом брызнули из глаз.
— Отец! Матушка! — вырвалось у неё вместе с судорожным всхлипом.
Уйдя из родительского дома в девятнадцать лет, она, как бы ни было тяжело, больше никогда сюда не возвращалась. Лишь редкие письма связывали их, и по сути они не виделись добрых полвека. Теперь же родители стояли перед ней — гораздо более молодые, чем в её смутных воспоминаниях, живые, осыпающие её расспросами и заботой. Всё вокруг казалось нереальным, невероятно настоящим, и Сяни снова разрыдалась.
Ицю не спускал с неё глаз. Её реакция показалась ему до крайности странной, но разгадать эту загадку до конца он пока не мог, решив выжидать.
Супруги Линь, увидав дочь живой и невредимой, от счастья не находили себе места. Им казалось, будто девушка просто заново переживает капризы после тяжелой болезни, и они понятия не имели, что между ними и этой девушкой разверзлась пропасть длиною в полвека.
Они принялись наперебой расспрашивать о её здоровье, а затем невольно перевели разговор на причину несчастья.
Сяни попыталась отмахнуться от них теми же отговорками, что и от Ицю, но родители, конечно, не поверили ни единому слову. На словах отправив дочь отдыхать, они втайне решили сами отправиться на каменоломню и докопаться до истины.