С того момента, как эта мысль закралась ему в голову, Линь Ицю потерял покой. Разум словно сорвался с цепи, уносясь в дебри смутных догадок. Он стал пристально наблюдать за каждым жестом, каждым словом Лю Цзиняня, но сколько ни вглядывался — ну не походил тот на гомосексуала. Вот вообще никак.
В прежней жизни его окружение — золотая молодёжь, избалованные сынки богачей — гуляло напропалую. Для многих из них было нормой крутить романы с людьми обоих полов: сегодня рядом крепкий парень, завтра — миловидная девчонка. Ицю к этой тусовке относился с презрением и в их забавы не влезал. Вместо любовных интриг он предпочитал спорт и увлечения: горные лыжи, парапланеризм, фотографию, верховую езду.
Увлечения съедали всё свободное от учёбы время, так что, если не считать редких походов в бары, Линь Ицю вёл довольно целомудренный образ жизни. Он и в других ценил избирательность и чистоту. Так что, пока Цзинянь остаётся верным и искренним в своих чувствах, его ориентация Ицю совершенно не волновала.
Вот только если Лю Цзинянь и вправду испытывал влечение к мужчинам... как ему жить дальше здесь, в семидесятые годы?
Ицю вдруг осенило, и от этой мысли ему стало не по себе. Они ведь знакомы всего три месяца! С чего вдруг его так сильно волнует чужое будущее?
Поразмыслив, он списал всё на то, что Цзинянь — просто замечательный человек. Тот не раз выручал его, и они успели стать не просто соседями по комнате, а настоящими друзьями, почти братьями. А значит, он, Ицю, обязан поддержать товарища и помочь ему выстоять против косых взглядов и людских предрассудков.
Сам Ицю здесь надолго не задержится — это факт. Но ведь и Цзиняню не по душе заскорузлый деревенский быт.
Что, если... когда придёт время, забрать его с собой?
Стоит только вырваться отсюда! С их-то способностями да на пороге грядущих перемен — неужели они не смогут поднять собственное дело и добиться успеха?
И вот, пока Лю Цзинянь ни о чём даже не подозревал, Линь Ицю в мыслях уже распланировал всю его дальнейшую жизнь.
«Но ведь говорят же, что у геев есть какая-то особенная аура, манеры... Почему же я в нём ничего такого не замечаю?»
Из-за того что весь вечер Ицю витал в облаках и незаметно — как ему казалось — косился на соседа, он сам не заметил, как переел.
Поужинав, они обнаружили, что до темноты ещё далеко. Возвращаться в комнату после дневных неловкостей Ицю не хотелось, поэтому он предложил пройтись.
Белоснежный покров отражал небесный свет, скрашивая сумерки. Мужчины молча шагали друг за другом, покидая пределы деревни. Цзинянь шёл первым, протаптывая тропу, а Ицю ступал след в след — так и идти было легче, и обувь оставалась сухой.
Хотя они впервые вышли на такую прогулку, Ицю не покидало странное ощущение, будто всё это уже повторялось тысячи раз.
В памяти всплыл его самый первый вечер в деревне Лю. Тогда он крался вслед за Цзинянем к коровнику, где нечаянно помог спасти учителя Се. Именно та ночь связала их судьбы, и именно тогда Цзинянь впервые начал проявлять к нему доверие.
Вечер выдался ясным. На темнеющем небосводе, свободном от городского смога, одна за другой зажигались частые звёзды.
Цзинянь внезапно остановился, поднял голову и произнёс:
— Вон там — звезда Чангэн.
Ицю проследил за направлением его руки. Сам он в астрономии разбирался плохо: для него все небесные светила выглядели одинаково.
— Чангэн? Это что за звезда?
— Это Вечерняя звезда, она же Тайбай. Когда она появляется утренней порой на востоке, её зовут Начинающей зарю, а вечером на западе — Вечерней звездой или Чангэн.
Услышав про Тайбай, Ицю мгновенно сообразил: да это же Венера!
Куда больше его удивило другое: откуда простой деревенский парень знает такие вещи? Говорят, любители астрономии — натуры романтичные, но перед ним стоял обычный крестьянин. Любопытство к личности спутника разгорелось с новой силой.
— И как ты её узнал?
— Она ярче всех на ночном небе. К тому же я с детства в этих лесах — нужно же как-то ориентироваться по ночам.
Объяснение звучало прозаично и в то же время убедительно. Ицю вдруг стало немного стыдно перед собой: он совсем забыл о житейской мудрости простого народа, сработало предвзятое отношение к деревенским.
— А ты много знаешь, — искренне похвалил его Ицю. — Это господин Се тебя научил?
— Угу, — тихо отозвался Цзинянь.
— Учитель Се — человек глубоких знаний. Впрочем, чему удивляться, он ведь в своё время сдал экзамен на сюцая.
Заговорив о старике, Ицю оживился:
— Ты постоянно называешь его учителем. Он преподавал у тебя?
— Можно и так сказать, — вздохнул Цзинянь. Взгляд его потускнел. — Раньше школы у нас не было, учились в старом родовом храме. Когда началась Кампания, храм разгромили, а господина Се и остальных забрали в коровник. Первые годы за ними следили строго, лишь недавно стало послабче... Не заступись ты тогда, учитель бы этот год не пережил.
Он вспомнил все лишения старика и то, как Ицю, рискуя собой, снова и снова приходил на помощь. Именно тогда льдинка настороженности в его сердце растаяла...
Выходит, Цзинянь застал ещё традиционную начальную школу-сишу! Для Ицю, выросшего на обычной школьной программе, это звучало диковинкой. За границей он общался с выпускниками частных пансионов, но те учебные заведения не имели ничего общего с традиционными китайскими школами грамоты.
Не желая бередить раны и возвращаться к теме нелёгкой доли старшего поколения, Ицю перевёл разговор на самого Цзиняня:
— А когда занятия прекратились, ты ведь пошёл в обычную школу? Какое у тебя образование?
— Начальная школа.
— Начальная?! — не удержался от возгласа Ицю.
Он допускал, что у соседа нет высшего или среднего образования, но чтобы всего начальные классы?! По манерам и суждениям Цзинянь заметно превосходил сверстников, и никакой необразованности в нём не чувствовалось.
Впрочем, если подумать, удивляться нечему. В эпоху, когда твердят «чем больше знаний, тем опаснее реакционер», безграмотность стала обычным делом.
— Мне и аттестат-то выдали только потому, что я уже умел читать и писать, — с лёгкой самоиронией ухмыльнулся Цзинянь.
Обучение в традиционной школе государством не признавалось.
— И после этого ты остался работать в поле? Не думал поступать в среднюю школу? — поинтересовался Ицю. Семья Лю относилась к числу бедных крестьян в трёх поколениях, так что право на учёбу у него имелось.
— Я... я не сдал экзамены, — Цзинянь залился краской.
Он и прежде сознавал, какая пропасть лежит между ним и Ицю, но произнести это вслух оказалось больно. Разница была слишком очевидной, неопровержимой.
В эту минуту чувство собственной неполноценности хлынуло через край, заставив его острее прежнего ощутить: он не пара Линь Ицю.
«Может, стоит выбросить из головы эти несбыточные мечты? Я могу любить его про себя хоть всю жизнь, но как я смею тянуть его за собой?»
«Простите, учитель... На этот раз я вынужден вас разочаровать. Я не стану признаваться»
Молодой городской юноша — человек с оконченным средним образованием, грамотный, интеллигентный. Сейчас он работает бухгалтером в отряде, перед ним открыты все дороги. Наступит день, и он уедет обратно в город. Их встреча — лишь мимолётный сон, а любой сон рано или поздно заканчивается.
Покров ночи скрыл удручённый вид Цзиняня, и Ицю, ничего не заметив, продолжал недоумевать:
— Да ну, правда? Никогда бы не подумал...
— До десяти лет я зубрил Четверокнижие и Пятикнижие, — тихим голосом пояснил Цзинянь. — Когда учителя забрали, родители хотели отправить меня учиться в посёлок. Но уйдёшь — в семье станет одним работником меньше, да и за учёбу платить надо. А на экзаменах я провалился... Здешние учителя решили, что я... гм, недоразвитый, потому что простые задачки ставили меня в тупик. Да и по возрасту я не проходил. Вот и вернулся...
Обычно красноречивый Ицю застыл, не зная, что сказать. Слыша это, он ощущал лишь глухую тяжесть. Жернова эпохи перемололи судьбу способного парня, и личная вина Цзиняня тут отсутствовала. Любые утешения от человека, получившего элитное образование, звучали бы свысока и фальшиво.
Каково было десятилетнему мальчику пережить такое? Ведь он рвался к знаниям, но бедность, суровое время и людское непонимание связали его по рукам и ногам. А ведь Цзинянь — лишь один из многих. Сколько таких сломанных судеб разбросано по всей стране...
Сердце сжалось от жалости. Ицю страстно захотелось вернуться в прошлое, обнять того маленького Цзиняня и сказать: «Ты умница. Ты ни в чём не виноват».
«Цзинянь, Цзинянь... Что же мне с тобой делать?»
Чтобы разрядить обстановку, Ицю решил сменить тему:
— В вашей семье сыновей нанимали по порядку старшинства, да? Бо, Чжун, Шу, Цзи?
Он помнил, что старшего брата зовут Лю Бонянь, и догадаться было несложно.
Цзинянь чуть заметно улыбнулся:
— Да, это господин Се придумал. В нашей деревне половине детей имена давал он. В те времена получить имя от уважаемого сюцая считалось великой честью.
— Проницательный человек ваш учитель! — с усмешкой заметил Ицю. — Сразу угадал, что у ваших родителей родится четверо сыновей... Ой, то есть пятеро!
— Нет, что ты, — возразил Цзинянь. — Имена нам поменяли позже, когда я пошёл учиться.
— И как же тебя звали до этого?
— Стыдно признаться... Лучше не спрашивай.
Отговорка лишь распалила любопытство Ицю:
— Ну же, расскажи! Насколько всё плохо? Я вот тоже раньше с другим именем жил — меня звали Линь Дундун, созвучно звучало.
— Дундунь?
— Ага. Я своей тайной поделился, теперь твоя очередь!
— А Дундунь — это твоё детское прозвище?
— Да не совсем... Кроме мамы, меня так давно никто не зовёт, для всех я Ицю. Так, не зубоскаль и не увиливай, говори!
Понимая, что отвертеться не удастся, Цзинянь сдался:
— Только обещай, что смеяться не будешь.
— Ни за что! — с честным видом заверил Ицю. — Моё прежнее имя вообще девчачьим казалось.
Доверчивый Цзинянь поддался на уговоры:
— Ну... вообще-то меня звали Лю Данюй.
— Ф-ф-ф... — Линь Ицю не сдержался и прыснул.
— Как-как? Данюй? Лю Данюй?!
— Угу...
— Ха-ха-ха! Ой, прости! Ха-ха-ха, прости, я же обещал! — Ицю изо всех сил пытался взять себя в руки, но плечи его ходили ходуном от смеха. — Нет, ну правда, отличное имя... А можно я буду звать тебя Данюй?
Цзинянь, чувствуя всплеск смелости, тихо спросил:
— А я могу звать тебя Дундунь?
— Нет-нет-нет, лучше зови меня Ицю! — поспешно открестился тот. Имя Дундунь казалось ему чужим: он привык к своему родному имени и опасался, что просто не откликнется на другое.
На мгновение лицо Цзиняня омрачилось лёгкой тенью досады, но он тут же взял себя в руки, сберегая в душе хрупкую надежду.