— Как говорил Конфуций, беда не в том, что мало, а в том, что не поровну. За всю свою жизнь я, Линь Чжэньхай, больше всего виноват в том, что обделял одних и потакал другим. Но одуматься никогда не поздно, так что сегодня я всё сделаю по справедливости.
Дедушка Линь был человеком грамотным и умел выражаться метко, не в бровь, а в глаз. Вот только для его детей все эти высокопарные цитаты были пустой книжной заумью — их слух цеплялся лишь за слово «конверты», а точнее, за спрятанные в них деньги.
Заложив руки за спину, старик прошёлся перед собравшимися и нетерпеливо прикрикнул:
— Чего застыли? Открывайте и смотрите!
Линь Цзюньфэн не выдержала первой: надорвав край конверта, она быстро пересчитала купюры и тут же нахмурилась:
— Отец, почему всего две сотни?
В те времена двести юаней были немалыми деньгами — на них можно было купить импортные наручные часы или новенький велосипед марки «Фэнхуан». Крупная бытовая техника вроде холодильников, швейных или стиральных машин стоила куда дороже: от нескольких сотен до тысячи с лишним, о ней и мечтать не приходилось. Но для простого временного рабочего двести юаней равнялись годовому заработку, так что сумма выходила внушительная.
Не успел дед раскрыть рот, как встрял Линь Чанфу:
— «Всего» две сотни?! Ишь ты, нос воротит! Да мы со всего урожая за год едва две сотни наскребаем! Знаешь, сколько лет надо горбатиться и во всём себе отказывать, чтобы такие деньжищи скопить?
Логика у него была простая: чем меньше перепадёт сёстрам, тем жирнее кусок достанется ему, младшему брату.
— Нельзя же так рассуждать... — протянула Линь Цзюньфэн.
Как старшая и самая любимая дочь, она была куда хитрее прямолинейного Чанфу. Её излюбленным приёмом всегда оставалось выдавливание слезы и жалобы на тяжёлую жизнь — на стариков это безотказно действовало годами.
— Отец, матушка, вы же сами знаете: Цзюаньцзюань только-только родила дочку. Про её свекровь и вспоминать тошно, работы у дочки нет, вот я и хотела хоть немного ей подсобить, материнское же сердце... А Биньбинь? У него ведь родился крепкий, упитанный мальчишка! Вы, старики, правнука ещё и не видели толком, а он такой забавный, вылитый отец! Всем сейчас тяжело, а опереться им, кроме меня, не на кого...
Закончив причитать, она с чувством промокнула уголки повлажневших глаз. Шэнь Цзюань и Шэнь Бинь были любимыми внуками стариков, и раньше подобный спектакль срабатывал без осечек.
Чанфу перепугался, что родители снова растают, и поспешил перебить сестру:
— Старшая сестра, ты мне прямо нож в сердце втыкаешь такими речами! Твои-то оболтусы хоть семьи создали, а моим Линлин и Цзинцзин сколько годков? Да и работу тебе в своё время отец с матерью через знакомых выбивали, по всем инстанциям пороги обивали! Живёшь как у Христа за пазухой, а всё норовишь из родительского дома кусок урвать да в семью мужа утащить. Совести у тебя нет!
— Да как ты смеешь!.. — задохнулась от возмущения Цзюньфэн, едва сдерживая ярость.
— Хех, а ведь Четвёртый правду сказал. Что, родня мужа тебе не помогает, так ты решила из родной матери последние жилы вытянуть? — ровным, ледяным тоном бросила бабушка Линь, словно вела речь о погоде за окном. Сбросив маску мягкосердечной матери, она вновь превратилась в ту самую властную и решительную хозяйку дома.
Линь Цзюйфэн оторопела от такой отповеди и с мольбой воззрилась на отца. Но дедушка Линь лишь невозмутимо отхлебнул чаю, шумно сплюнул чаинки в сторону и сделал вид, будто ничего не заметил.
Поняв, что и отец не собирается за неё вступаться, Цзюньфэн запаниковала:
— Мама, неужели ты бросишь Цзюаньцзюань и Биньбиня на произвол судьбы?!
— Ладно, раз уж пошёл такой разговор, скажу прямо: Шэнь Цзюань и Шэнь Бинь носят фамилию Шэнь, а их дети к нашему роду Линь и вовсе отношения не имеют. Если ты надеешься за мой счёт кормить семью мужа или ещё каких-то чужаков, выбей эту дурь из головы! За все эти годы мы с отцом для вашей семьи сделали более чем достаточно. Надо уметь быть благодарной и знать меру! — веско припечатала бабушка.
Линь Ицю наблюдал за этой семейной баталией с неподдельным удовольствием.
Припёртая к стенке, Цзюньфэн то бледнела, то краснела. Наконец, стиснув зубы, она выпалила без обиняков:
— Мама, ты ведь просто все деньги отдала... отдала тому мужику, да?! Вот и отыгрываешься на нас!
О ком говорила старшая тётушка, прекрасно понимали все присутствующие. По молчаливому согласию эту щекотливую тему замяли, но кто бы мог подумать, что она осмелится вытащить её наружу.
Бабушка Линь криво усмехнулась:
— Вот оно что... Значит, вот какой камень ты за пазухой держала! Вы все так думаете?
В комнате повисла гробовая тишина. События сегодняшнего дня свалились на них как снег на голову: осознать, что мать когда-то была замужем за другим и у них есть старший единоутробный брат, пока никто толком не успел.
Ицю думал, что старушка попытается уйти от ответа, но та рубанула сплеча:
— Да! Гобан — мой сын от первого мужа. Когда я пришла в дом Линей, у меня за душой было лишь несколько серебряных юаней, и сегодня я вернула их сыну. Считайте, я вошла в эту семью с пустыми руками. Всё нынешнее добро мы с вашим отцом наживали своим горбом с нуля. И то, что принадлежит мне, я отдам тому, кому посчитаю нужным!
Она бросила на старшую дочь взгляд, полный глубокого разочарования, и замолчала. Слова прозвучали как гром среди ясного неба. Поняв, что сболтнула лишнего и довела родителей до белого каления, Цзюйфэн больше не посмела перечить и бессильно сползла на спинку стула.
— Сегодня в присутствии двоюродных дедушек я разделю все сбережения, что мы с отцом накопили за жизнь, оставив себе лишь на похороны. Всё остальное отдадим вам по совести. А раз уж остались недовольные, разложу всё по полочкам, — продолжила бабушка Линь. — Если кому и тяжело, так это семье Второго: у них пятеро ртов, ноша непосильная. Ихай и Ицю уже взрослые парни, пора жениться, поэтому каждому из них я даю по двести юаней. Чуньни, Сяни и Дунни — девчата, но и им на приданое к свадьбе нужно отложить, так что им причитается по пятьдесят юаней. Сами вы оба рабочие, на заводе получаете, так что вам двоим сверху ничего не положено. Итого семья Второго получает пятьсот пятьдесят юаней. Никто не против?
В те годы приличная свадебная пирушка обходилась как раз в две-три сотни, так что выделение дедом и бабкой денег внукам на женитьбу выглядело вполне разумным и справедливым. Все согласно закивали. Чанфу, хоть и кипел от зависти, не нашёл поддержки и был вынужден прикусить язык.
— Больше всего мы виноваты перед семьёй Третьей. Цзюйфан с малых лет всего добивалась сама — и работу нашла, и замуж вышла без нашей помощи. Не уберегла я тебя, хлебнула ты горя, — голос бабушки заметно смягчился.
Линь Цзюйфан лишь горько усмехнулась. Святой она не была. Из четверых детей она получала меньше всего тепла, но оставалась самой преданной: дважды в месяц в любую погоду навещала родителей, терпя за спиной ядовитые насмешки свекрови и родни мужа. Многие ли замужние дочери способны на такое? И всё же крупицы родительской любви ей так и не доставалось.
— Цзюйфан заботливая, то и дело бегает проведать старуху. Я хоть виду не подавала, но всё замечала и ценила. У Цяньцзиня и Гуанмина с постоянной работой пока глухо, траты предстоят немалые, так что тебе я выделяю триста юаней. Распорядись ими с умом — пристроить сыновей на службу дело первостепенное.
Цзюйфан с мужем опешили от неожиданности: они уже приготовились к тому, что их снова обойдут стороной, и вдруг такая неслыханная щедрость! Триста юаней равнялись годовому доходу их дома — теперь хватит и на подношения для устройства сыновей, и на будущие свадьбы.
У Линь Чанфу аж глаза загорелись: наконец-то очередь дошла до него!
Но бабушка Линь окинула его суровым взглядом:
— А теперь скажи на милость, Четвёртый, чем ты сам занимался все эти годы?
Чанфу тут же сдулся и начал что-то невнятно мямлить.
— Ты у нас пустоцвет, ни на что не годный. Если бы мы надеялись на твою заботу в старости, давно бы уже в сырой земле гнили...
— Мама, ну зачем ты так! Я исправлюсь! К тому же старшему брату и сестре вы помогли устроиться на завод, а мне ничего не досталось, вот я с горя и...
Тут не выдержал даже отец Ицю, Линь Чанлай. В сердцах он рявкнул на непутёвого брата:
— Да при чём тут работа?! Ты руку на сердце положи и вспомни: сколько раз отец с матерью закрывали глаза на твои выходки и нянчились с тобой только потому, что тебе не досталось заводское место!
Как оказалось, обиды копились с обеих сторон: Чанфу считал, что старики тянут старших, а Чанлай был уверен, что родители без памяти балуют младшего. Каждый видел лишь чужие привилегии — откуда тут взяться братской любви?
Бабушка Линь оборвала перепалку:
— О сыновьем долге и уходе за нами поговорим потом. Мы с отцом ещё крепкие, десяток лет протянем без чужой милости.
Но жадному Чанфу всё было мало, и он замялся:
— А как же... как же этот дом, отец, мама?..
— Ах ты, паршивец! Ещё и на дом рот раззявил?!
Дед Линь вспыхнул как сухой хворост. Схватив стоящую рядом трость троюродного дяди, он принялся охаживать ею Чанфу вдоль хребта. Тот с воплями и мольбами о пощаде закружил по горнице вокруг деревянного столба.
Линь Ицю как младший не имел права вмешиваться, но в глубине души откровенно злорадствовал. Мужик, который способен лишь срывать злобу на жене и дочерях, не заслуживает ни малейшей жалости!
Отведя душу, дедушка Линь тяжело опустился обратно на стул. Чанфу, изрядно побитый и опозоренный на глазах у всей родни от мала до велика, больше не пикнул и забился в самый дальний угол.
Бабушка кашлянула, сглаживая неловкость:
— Кхм-кхм... Ну полно, старейшины сидят, негоже перед ними срам разводить.
Оба старых родича, будучи тёртыми калачами, лишь многозначительно переглянулись и заулыбались, отмахиваясь: мол, дело житейское, среди своих нечего стесняться. Впрочем, в глубине души они были не прочь поглазеть на такое редкое представление.
— Хоть у Четвёртого и нет сыновей, дочери — тоже кровь от нашей крови, род продолжают точно так же, — размеренно произнесла бабушка Линь. — Да и Цзиньчжи все эти годы ухаживала за нами не покладая рук. Поэтому вашей семье я выделяю триста юаней. Но распоряжаться ими будет исключительно Цзиньчжи! А если ты только посмеешь протянуть к ним лапы... — старуха многозначительно прищурилась.
Чанфу поспешно закивал и, не смея перечить, передал конверт жене.
Гуй Цзиньчжи опешила от свалившегося на неё счастья. Дрожащими руками она бережно спрятала конверт в носовой платок. Теперь её девочки смогут спокойно доучиться до старших классов! В груди у неё всё клокотало от благодарности: казалось, в этой беспросветной, измученной семейной жизни наконец-то забрезжил луч надежды.
Раздел имущества вышел на редкость справедливым и решительным. Линь Ицю невольно проникся уважением к старикам: пусть дед с бабкой и не хватали звёзд с неба по части книжной мудрости, но их житейская хватка и умение рубить сплеча стоили многого. В прошлой жизни Ицю повидал немало бестолковых родителей, которые слепо потакали одному любимчику в ущерб остальным детям, превращая дом в поле вечной грызни, и до самого конца упорно отрицали свои ошибки.
Напряжение в горнице постепенно спало. Лишь Линь Цзюньфэн сидела чернее тучи. До неё с запозданием дошло: родительская любовь — ресурс не бесконечный, и если принимать её как должное, она иссякнет. Годы безоговорочной материнской ласки растаяли, оставив после себя лишь голый расчёт.
Ицю про себя усмехнулся: кабы в семидесятые годы поезда ходили почаще да билеты доставались проще, старшая тётушка с мужем, верно, уже неслись бы на вокзал, взвалив весь состав себе на плечи от такой вселенской обиды.
Сам он, впрочем, пребывал в отличном расположении духа — как-никак на его долю только что перепало целых двести юаней. Огромные деньги! Пусть мать и прибрала их к рукам, радости это ничуть не убавило.
Смущало лишь одно: щедрость стариков держалась на святой вере в то, что он — их родной внук.
А ведь на деле ни душа его, ни это тело не имели к роду Линь никакого отношения!
Эта мысль отозвалась внутри неприятным холодком.
Тем временем на деревню опустились сумерки. В душных домах без вентиляторов спастись от липкого зноя одними лишь бамбуковыми веерами было невозможно, поэтому стар и млад потянулись к раскидистому дереву на въезде в деревню: кто с миской похлёбки, кто с деревянной табуреткой, чтобы скоротать вечерок на речном сквозняке. На глади реки догорали последние алые отблески заката.
На мелководье плескалась ватага подростков. Подойдя ближе, Ицю разглядел, что мальчишки увлечённо ловят рыбу руками.
И ловили в самом прямом смысле слова: по правилам того времени половину любой речной или лесной добычи следовало сдавать коммуне, а остаток разрешалось забирать себе на прокорм. Деревня Линь стояла прямо у воды, рыбы здесь водилось вдоволь — немудрено, что на жестковатых речных черепах местные глядели без особого аппетита.
Ицю этих ребят не помнил, зато они его признали сразу:
— Эй, Линь Четвёртый! Иди к нам рыбу глушить!
Сам Ицю плавать умел, но прежний хозяин этого тела едва не утонул, и у плоти остался панический, почти животный страх перед глубиной. Он уже открыл рот, чтобы отказаться, но кто-то из пацанов опередил его:
— Нельзя ему! Забыл, что ли? Тётка Чжан ещё днём всем наказала к Четвёртому с речкой не соваться!
— Ха-ха, точно, из головы вылетело! Ну тогда, Четвёртый, жди завтрашнего пира — будем трескать тушёную рыбью голову с тофу!
Тушёная рыбья голова с тофу — знаменитое блюдо цзяннаньской кухни. Обжаренные до золотистой корочки ломтики нежного тофу томят в молочно-белом, наваристом бульоне, а весной или зимой туда добавляют хрустящие побеги бамбука. Стоило Ицю представить это во всех подробностях, как во рту моментально скопилась слюна.
Мысленно обругав себя за утробную жадность, он побрёл дальше.
Двухэтажное кирпичное здание у въезда служило конторой производственной бригады, а рядом раскинулись зернохранилище и сушильный ток. Обычно такая толпа собиралась здесь разве что в дни выдачи книжек трудодней, но сегодня народу набилось на удивление много.
Ицю тронул за плечо первого попавшегося мужика:
— А чего это вы тут собрались?
— Да в баню очередь стоим! — буркнул тот, не оборачиваясь. Но стоило ему разглядеть лицо Ицю, как он слегка опешил и тут же ядовито протянул: — А-а, городской барин... Ты-то в своих заводских коммуналках к удобствам привык, поди, побрезгуешь мыться по-деревенски?
«Это ещё что за фрукт? — подумал Ицю. — Так и брызжет желчью, того и гляди подавится!»