Автобусный чад тяжело выветривался из лёгких. Для Линь Ицю, привыкшего к комфорту, несколько часов тряски по разбитой дороге превратились в настоящую пытку — тошнота подступала к самому горлу. К счастью, почти год суровой жизни немного закалил его. Ступив на землю, он чувствовал лишь легкую слабость в ногах да дурноту, но, главное, остался жив.
Вокзал начала семидесятых не гудел ульем. Свободно перемещаться по стране в те времена не разрешалось, и без крайнего повода никто в дальний путь не пускался.
Перрон полнился провожающими: матери прощались с сыновьями, друзья жмакали руки. На этом фоне одинокая фигура Линь Ицю невольно привлекала взгляды. Впрочем, семнадцатилетним подростком он был только с виду. За плечами остался опыт прежней жизни, годы учёбы в Штатах и путешествия по всему миру — одиночеством его было не испугать.
Путь из провинции Цзян в Хэйлунцзян на составе зелёного цвета занимал трое суток. Чиновники из отдела по делам образованной молодёжи проявили милосердие: выделили полноценный плацкарт, а не сидячее место и уж тем более не стоячий билет. Иначе за эти три дня он бы просто отдал концы.
Подойдя к составу, он сверился с билетом и быстро отыскал своё купе.
Отлично, нижняя полка.
Уложив поклажу, Линь Ицю воспользовался тем, что в отсеке пока никого не было, и тут же принялся искать спрятанные деньги.
Распахнув дорожную сумку, он первым делом наткнулся на стопку новеньких махровых полотенец.
В памяти всплыл прошлый год: он сам упрямо настоял на этой покупке в универмаге, уверяя, что у каждого в семье должно быть по собственному полотенцу. А родители так и не решились ими воспользоваться — всё берегли да берегли. И вот теперь уложили сыну в дорогу.
В глазах защипало. Вытерев слезу, он продолжил потрошить багаж.
Разогнув потайной клапан, о котором шепнула Линь Сяни, он нащупал целую пачку продуктовых талонов и несколько алых банкнот с изображением рабочих — знаменитых «десяток».
Третья сестра оказалась не такой уж бессердечной.
Линь Ицю выгреб всю наличность и принялся пересчитывать. Тут лежали его личные сбережения, заначка от матери, подарки от невестки, дедушки с бабушкой... да ещё куш от Сяни. В общей сложности набралось под восемьсот юаней.
Сумасшедшая сумма по нынешним временам! Для крестьянской семьи это доход за несколько лет.
Он тихо вздохнул. Зарекался ведь не брать у родных ни гроша, а перед самым отъездом обчистил семейную казну дочиста. Что ж, ничего не поделаешь — придётся отдавать долги постепенно.
Разделив купюры по разным карманам, он надёжно упрятал на дно книги и письма от Ху Юя, а скоропортящиеся припасы переложил наверх, чтобы освободить место в сумке.
Перед самым отправлением в отсек вошёл второй пассажир.
На вид ему было лет двадцать. Одет он был скромно, по-простецки, а на плече держал коромысло с двумя пузатыми плетёными баулами.
Сгрузив вещи, парень принялся украдкой разглядывать попутчика. Линь Ицю заметил этот взгляд, но виду не подал.
Чужие люди в поездке предпочли молчать.
Ночь прошла тревожно: Линь Ицю то и дело просыпался и проверял руками поясок с деньгами.
Едва рассвело, сна ни в одном глазу не осталось. Поняв, что больше не уснёт, он решил перекусить. Сходил в соседний вагон за кипятком, умылся и вернулся на место.
Мать ссудила ему в дорогу целую гору пышных паровых булочек-маньтоу. Хорошо, что отец работал на мукомольном комбинате, иначе откуда бы взяться такой роскоши.
Линь Ицю откусывал маньтоу, запивал горячей водой, прикусывал острой хрустящей капустой от тётушки Чжоу и невольно предавался ностальгии.
«Эх, вернуть бы лапшу быстрого приготовления, самогреющийся хого или хотя бы быстрорастворимый рис из двадцать первого века...»
Рассуждения прервал отчётливый урчащий звук напротив.
Линь Ицю поднял глаза на соседа и протянул ему свежую булочку:
— Будешь?
— Нет-нет, спасибо, не надо! — Парень смутился и всплеснул руками.
Но едва он произнёс отказ, из его живота раздалась очередная громкая трель.
Сосед вспыхнул до корней волос и клял про себя предательский желудок.
Вообще в поезде продавали горячую еду, притом без всяких талонов — достаточно было расплатиться наличными. В ту пору дальние поездки разрешались не каждому: ездили в основном партийные чиновники да заводские снабженцы, так что вагонный общепит держал марку. Повара готовили сытные блюда, раскладывали их по белым алюминиевым судочкам, а проводники возили тележки по вагонам. Правда, посуду потом требовалось сдать.
Был у этой еды единственный изъян — кусачая цена.
Потому бывалые пассажиры всегда брали сухой паёк на всю дорогу, избегая лишних трат.
Но юноша, похоже, отправлялся в путь впервые и о таких тонкостях не подумал.
Смутившись, он больше не стал отказываться и обеими руками принял хлеб:
— Спасибо тебе большое... Я берёг припасы, да всё ещё по дороге вышло...
Парня звали Чэнь Фэн, исполнилось ему двадцать два. Семья нищенствовала, и до вокзала в Сучжоу он двое суток топал пешком из уезда Сисянь. Еда и вода вышли ещё в пути, и он собирался протянуть до самого Северо-Востока на одной сырой воде, пока не встретил Линь Ицю.
— Ты тоже на Северо-Восток? — обрадовался Линь Ицю.
Перекусив, Чэнь Фэн заметно повеселел:
— Ага. Провинция Хэйлунцзян, город Сунъань, уезд Маоюань, посёлок Пинцзыгоу. А в какую именно бригаду распределят — там видать будет.
— Ну надо же! Я ведь направляюсь туда же, в Пинцзыгоу!
— Вот это удача! Вдвоём-то веселее коротать дорогу!
Разговор завязался легко, и Чэнь Фэн стал увлечённо рассуждать обо всём на свете.
Паровоз плёлся неторопливо, цепляясь за каждую мелкую станцию. Ко второму дню пути состав едва миновал провинцию Аньхой. Вагоны постоянно пополнялись пассажирами — в основном юношами и девушками. К третьему дню купе Линь Ицю забилось до отказа.
Линь Ицю угостил соседей карамельками, а с Чэнь Фэном они уже держались приятелями, так что молодёжь из соседних отсеков быстро сплотилась. Пошли знакомства.
Ребята съехались со всех краёв: кто из Шаньдуна, кто из Аньхоя, кто из Хэнани. Но цель у всех была одна — Северо-Восток.
В отличие от Линь Ицю, которого отправили поневоле, эти юноши и девушки горели энтузиазмом. Из расспросов Линь Ицю понял: большинство происходило из многодетных крестьянских семей. Дома не хватало еды, работы не предвиделось, вот они и поехали «в деревню». Северо-Восток в те годы гремел как гигант тяжёлой промышленности и житница страны. Поехать туда казалось высоким долгом, и кое-кто даже запальчиво клялся пустить там корни на всю жизнь.
Линь Ицю лишь тихо вздохнул, не стал ни поддакивать, ни спорить.
В двадцатом веке Северо-Восток действительно являлся промышленным сердцем Китая. Но пройдёт пара десятков лет, начнётся политика реформ и открытости, и экономический центр неизбежно сместится на юг, а здешние города уступят первенство приморским регионам.
Глядя на эти юные, исполненные веры лица, Линь Ицю ощутил невольный трепет. Вот они — молодые граждане Поднебесной, будущий хребет нации, которым предстояло толкать вперёд тяжёлые колёса истории.
* * *
Провинция Хэйлунцзян, посёлок Пинцзыгоу, деревня Ванцзятунь
В конторе правления кипели нешуточные страсти.
Перепалка затянулась, и стороны взяли таймаут.
Староста деревни Лю, Лю Дабинь, уступив в споре, тяжело отдувался, пытаясь сдержать ярость и одновременно удерживая за рукав своего взвинченного помощника.
Бригадир Ван Гэньшэн вальяжно отпил из пиалы горячего чая. На его лице сияла улыбка победителя:
— Эх, Дабинь, да что ж ты заладил? Городские ещё доехать не успели, а ты уже отнекиваешься!
— Бригадир Ван, повторяю в последний раз: в нашей деревне Лю людям селиться некуда!
— Ну-ну, не кипятись. Чего-чего, а земли у вас в деревне Лю навалом. А у нас в деревне Ванцзятунь лишних ртов и так хватает. Нет жилья — так построите! Стране сейчас тяжело, начальство с пониманием отнесётся. Я же о вас пекусь: отправляю молодёжь, чтобы разгрузить ваши поля. Они едут перевоспитываться у бедняков и середняков, а не в санаторий! Вот и загружай их работой по самые уши!
«Тебе-то легко языком чесать про трудности страны!» — мысленно изрыгал проклятия Лю Дабинь. С радостью бы построил бараки, да только из конторы не выделили ни медяка! Из чего строить-то?
А уж от одного упоминания про «много земли да мало народу» у Лю Дабиня и вовсе закипала кровь.
В посёлке Пинцзыгоу числилось несколько больших производственных отрядов, разбитых на мелкие бригады. Чаще всего одна бригада объединяла один посёлок или пару соседних дружественных деревень.
Но с деревней Лю и деревней Ванцзятунь всё сложилось иначе. Обе деревни ютились на отшибе, у самого подножия сопочной тайги. С началом движения за народные коммуны их принудительно слили в одно подразделение.
Вот только ладу между сельчанами не водилось отродясь: раньше делили пахотные межи, теперь — рабочие руки.
В деревне Лю народу проживало мало, а наделов имелось с избытком. В деревне Ванцзятунь — наоборот: людей пруд пруди, а пахать нечего. Едва коммуну сформировали, встал вопрос о выборе председателя. Оба старосты выдвинули свои кандидатуры. Но численное преимущество оказалось на стороне деревни Ванцзятунь: Ван Гэньшэн обошёл соперника и уселся в кресло бригадира двенадцатого подзвена отряда Хунхэ. И вот уже шестнадцать лет не выпускал бразды правления из рук.
С тех пор Люцзя окончательно попала под пяту соседей.
В Ванцзятуне во время жатвы или осеннего сбора урожая на один надел высыпала целая орава. Работу щёлкали за полдня, после чего дружно отправлялись на общую кухню и закрывали себе по десять, а то и по двенадцать трудодней на мужика. В Люцзя же каждый житель горбатился за троих, чтобы получить те же самые трудодни и ту же самую пайку из общего котла.
А при предновогоднем распределении доходов общую выручку делили поровну на всех! Разве могли жилы рвущие мужики из деревни Лю проглотить такую обиду? Но приходилось терпимо кланяться: руководство района не вникало в мелкие междеревенские дрязги — план сдали, остатки попилили.
Вражда между деревнями разгоралась всё сильнее, пока не переросла в глухую ненависть.
А настоящим нарывом стало известие о прибытии городской молодёжи.
Казалось бы, радоваться надо! Жители деревни Лю сперва и правда вдохновились: государственное обеспечение у пополнения своё, да ещё лишние руки на полях — раздолье!
Но едва прибыли первые «грамотеи», иллюзии рассеялись без следа. Городские белоручки понятия не имели, как браться за мотыгу, сорняк от пшеницы отличить не могли, а уж сил у них не хватало даже ведро дотащить.