Когда опустились сумерки, к воротам общего двора бесшушно подъехала штабная машина.
Лю Бонянь вышел первым и распахнул дверцу перед Линь Ицю:
— Приехали. Сюда.
Поблагодарив его, Линь Ицю вместе с Лю Цзинянем подошёл к калитке.
Лю Бонянь уже сделал шаг к порогу, но Линь Ицю резко придержал его за рукав. Мысли путались, а сердце отбивало тревожную дробь: родня, воссоединение... Всё это обрушилось на него слишком стремительно.
— Может, вернёмся? — тихо спросил Лю Цзинянь, с тревогой всматриваясь в его лицо.
Линь Ицю покачал головой:
— Нет...
Чему быть, того не миновать.
Собрать волю в кулак и поднять руку для стука он так и не успел — створка поддалась и распахнулась сама.
На пороге показался большеглазый, живой юноша. Он смерил Линь Ицю долгим, въедливым взглядом, а замерши на мгновение, взревел на весь двор:
— Дедушка! Брат Цзыяо вернулся!
Пути к отступлению отрезало окончательно.
В гостиной дома Чжоу этот крик произвёл эффект разорвавшейся бомбы.
Мать Чжоу и вовсе пулей выскочила во двор, чуть не сбив с ног шагнувшего через порог Линь Ицю.
Линь Ицю впервые посмотрел в лицо той, что подарила жизнь этому телу.
По дороге Лю Бонянь просветил его: он был младшим, поздним ребёнком. Лу Юэяо родила его в сорок лет, сильно рискуя здоровьем. Так что родителям сейчас перевалило за шестьдесят — они были заметно старше его приёмных отца и матери из семьи Линь.
Они замерли друг напротив друга, не сводя глаз.
Лю Бонянь оказался прав: женщина стояла перед ним пожилая. Помятые сумерками глубокие морщины на её лице упрятать было некуда. От изысканного благородства былой сытой жизни осталась лишь тень, прокалённая годами невзгод, но следы прежней статной красоты проглядывали до сих пор.
Лу Юэяо весь день пыталась свыкнуться с мыслью, что её мальчик жив. Ей казалось, что она сможет взять себя в руки, но разве удержишь сердце, когда встречаешь сына после двадцати лет разлуки?
Она долго, не мигая, вглядывалась в черты Линь Ицю. Губы её прерывисто задрожали:
— Цзыяо... Ты хоть помнишь маму?
Линь Ицю захлестнула мешанина чувств. Сам он к семье Чжоу ни малейшей привязанности не питал, но память тела — или остатки духа прежнего владельца — отозвалась щемящей, давящей болью в груди. Горло перехватило комком мокрой ваты: он пытался выдавить хоть слово, но губы не слушались.
Лу Юэяо изо всех сил пыталась совладать с собой. Она жадно, с боязливой нежностью разглядывала высокого юношу, пытаясь разглядеть в нём того крошечного пищащего младенца.
— Мама... Давно не виделись, — выдохнул Линь Ицю.
Слёзы ручьём брызнули из глаз Лу Юэяо:
— Да, родной... Я твоя мама! Я мама!
Линь Ицю шагнул вперёд и подхватил дрожащую женщину под локти.
Едва ощутив тепло ладоней сына, Лу Юэяо окончательно потеряла контроль над собой. Она судорожно обхватила Линь Ицю за шею и прижалась всем телом, рыдая:
— Цзыяо, сынок мой! Как же мама по тебе тосковала! Я дни и ночи напролёт о тебе плакала! Как же я проклинала себя... Зачем, ну зачем я оторвала тебя от сердца, почему доверила чужой кормилице?! Проклинала отца твоего — за то, что не уберёг, и тех дармоедов, что так и не смогли тебя найти...
Линь Ицю ещё никогда не оказывался в объятиях столь пожилой женщины и сперва растерялся. От матери Чжоу тонко пахло гарденией. Этот запах, казалось, въелся в самую подкорку его памяти, точно он дышал им давным-давно, в далёком детстве. Так пахнет только мама.
В ту же секунду смущение и неловкость испарились.
Он ласково обнял Лу Юэяо за плечи и прошептал:
— Перестань. Ты ни в чём не виновата.
Лу Юэяо, не слушая, продолжала сбивчиво шептать, глотая слёзы:
— Год за годом я шила тебе одёжку и обувку на вырост... Ещё пару дней назад собиралась ставить свечи за упокой твоей души... А сегодня узнала, что ты жив! Ты даже не представляешь, какое это счастье! Я так боюсь, что сейчас проснусь, и подушка снова будет мокрой от слёз... Спасибо няне Чжан, что выходила тебя и вырастила! И спасибо небу, что смилостивилось и вернуло тебя мне!
В доме Чжоу Баого, с трудом справляясь с зашкаливающим волнением, мерил шагами гостиную. Услышав доносившиеся со двора всхлипывания, он зычно, во всё горло рявкнул:
— Развели тут сырость! Живо ведите мальчишку в дом!
Лу Юэяо судорожно отёрла ладонями лицо, с трудом перевела дух и цепко вцепилась в руку Линь Ицю:
— Пойдём, пойдём скорее! Мама тебя проведёт.
Линь Ицю, Лю Цзинянь и Лю Бонянь гуськом проследовали за ней в дом.
Яркий электрический свет после ночной тьмы заставил Линь Ицю ненадолго зажмуриться. А когда глаза привыкли к освещению, он обомлел: в невеликой комнатушке яблоку негде было упасть — стоя и сидя там теснилось не меньше полутора десятков человек.
Пока Линь Ицю разглядывал собравшихся, все присутствующие точно так же впились в него взглядами, с жадным любопытством разглядывая новообретённого сородича, пропавшего двадцать лет назад.
А во главе стола восседал тот самый старец, с которым Линь Ицю недавно закоротал вечер за хого, слушая его байки и угощая обедом.
— Ой, так это ты! — раздался звонкий девичий голос.
Линь Ицю обернулся. На него смотрела юная девушка. Перебрав в памяти все знакомства, он уверенно решил, что видит её впервые.
Девушка расплылась в улыбке:
— В прошлом месяце у книжного «Хуасинь»! Помнишь? Я тебя видела!
«В книжном "Хуасинь"?»
Линь Ицю бывал там ровно один раз — когда покупал одеяло для Ван Шаня. Тогда он случайно столкнулся с Лю Бонянем, и тот подбросил его на машине. Выходит, Лю Бонянь тогда приезжал не один!
— Я твоя двоюродная сестра, Чжоу Цзыцзинь! — представилась девушка.
Линь Ицю вежливо и послушно наклонил голову:
— Здравствуй, сестра.
— Кхм-кхм! — старик во главе стола демонстративно откашлялся, привлекая внимание к своей персоне.
Линь Ицю сообразил мгновенно. Хотя дед и лукавил, умалчивая про Лю Боняня при первой встрече, он всё-таки был главой рода — пришлось простить старика.
Уважительно наклонившись, Линь Ицю произнёс:
— Здравия желаю, дедушка.
Глаза Чжоу Баого мгновенно застлала влага. Старый генерал задрал подбородок к потолку, пытаясь загнать слёзы обратно, и хрипло, со всхлипом отозвался:
— Да... Да, внучек! Я твой дед.
Неожиданно звонкий детский голосок пустил насмарку всю его суровую выправку:
— Прадедушка, а ты плачешь! Я видел!
Сидевшая рядом девчушка, похожая на румяную куколку с новогодней лубочной картинки, тут же подхватила:
— И я видела!
Мужчина средних лет, стоявший рядом, строго одёрнул малышей:
— Ах вы, сорванцы! Прадедушка плачет от счастья!
Седой ветеран, прорвавшийся сквозь огонь десятков битв и даже на похоронах жены лишь молча сжавший зубы, сейчас впервые не побоялся показать слабость. Он открыто признал:
— Верно... Я плачу от счастья.
Стоило Чжоу Баого произнести это, как среди женщин снова послышались всхлипы, а остальные члены семьи замерли в благоговейном молчании.
«Дело дрянь», — мысленно поморщился Линь Ицю. Терпеть он не мог подобных слёзных драпировок.
Разряжая обстановку, он наигранно удивился и с улыбкой спросил:
— Что же это происходит? Я-то грешным делом думал, что при встрече родных принято пировать да радоваться, а у вас тут, оказывается, положено рыдать в три ручья?
Кто-то из родственников не выдержал и прыснул. Вслед за ним заулыбались и остальные, и тяжёлая, давящая атмосфера разрядилась мгновенно.
Чжоу Баого моментально утёр слёзы и шутливо выгадал:
— Ах ты, паршивец! Чёрт-те что несёшь! Ты на мать-то погляди, до чего женщину довёл!
Линь Ицю оставалось лишь виновато кланяться да сыпать извинениями.
Старик перевёл взгляд на спутника внука и посерьёзнел:
— А рядом с тобой кто же?
Лю Цзинянь, услышав обращение к себе, тут же подтянулся и сделал шаг вперёд.
Линь Ицю до смерти хотелось во всеуслышание объявить, кем они друг другу приходятся, но, трезво взвесив обстановку, решил не бить обухом по голове: пусть сперва привыкнут к его возвращению.
Подав Лю Цзиняню быстрый знак взглядом, Линь Ицю представил его Чжоу Баого:
— Это Лю Цзинянь. Он староста деревни Лю, куда меня распределили по комсомольской путёвке.
Чжоу Баого понимающе кивнул:
— А, знаю. Ты младший брат Боняня, он о тебе поминал. А в столицу-то какими судьбами?
— По коммерческой части, — спокойно ответил Лю Цзинянь. — Небольшое дело поднимаем.
— Дело? — переспросил старик с любопытством.
Лю Цзинянь без утайки изложил всю историю: как Линь Ицю попал в деревню, как обучил всех приёму Хаймлиха и удостоился похвалы от руководства, как ловко умыл местного самодура Ван Гэньшэна, дослужился до заместителя бригадира и поднял подсобные промыслы артели... А теперь вот и до столицы с филиалом добрались.
Всё то, о чём скромность не позволяла умолчать самому Линь Ицю, за него во всех красках расписал Лю Цзинянь. В каждом слове звучала неудержимая гордость за любимого человека, отчего Линь Ицю аж уши от смущения обдало жаром.
Кое-какие обрывки этой истории Чжоу Баого уже слышал краем уха во время обеда в ресторанчике, но без подробностей. Теперь же, внимая обстоятельному рассказу Лю Цзиняня, даже старый заслуженный полководец невольно притормаживал дыхание от уважения и тревоги за внука.
Двоюродная сестра Чжоу Цзыцзинь, выслушав всё, от души выплюнула:
— Вот же мерзавец этот Ван Гэньшэн! Настоящий ублюдок!
Сюйли Юнь — тот самый паренёк, что открыл им дверь — аж подпрыгнул от восторга:
— Так это брат Цзыяо придумал тот пирог с фундуком?! Это что же выходит, мы теперь сможем постоянно лакомиться сладостями из кондитерской «Чживэйчжай»?!
Чжоу Баого усмотрел за этими словами куда больший подтекст и с искренней признательностью похлопал Лю Цзиняня по плечу:
— Спасибо тебе, парень. Всё это время ты опекал и защищал Ицю. Потрудился на славу.
Лю Цзинянь не смел принимать похвалу. В конце концов, он ведь, по сути, увёл у старика родного внука из-под самого носа, так что внутри у него всё ёкало от укоров совести.
Окинув взглядом его высокую, сбитую фигуру и отмечая ту же выдержку, что и у Лю Боняня, Чжоу Баого с одобрением вынес вердикт:
— А выправка-то у тебя военная! Из тебя вышел бы первоклассный солдат.
Но тут же вспомнив непростую службу самого Лю Боняня, дед решил, что в нынешние времена подобная похвала звучит двояко, и вовремя прикусил язык.
Чжоу Баого повернулся к Линь Ицю:
— А теперь давай-ка я познакомлю тебя со всей нашей ордой. Вон та сударыня — твоя старшая тётушка.
— Здравствуйте, старшая тётушка.
— А это вторая тётушка.
— Здравствуйте, вторая тётушка.
— Вот эти молодцы — сыновья старшей тётушки, твои кузены Чжоу Цзытао и Чжоу Цзыран. А это сын второй тётушки, Чжоу Цзыяо.
— Это твой третий дядя, а подле него — твои двоюродный брат Чжоу Цзыи и двоюродная сестра Чжоу Цзыцзинь.
— Ну а это — твой родной старший брат, Чжоу Цзыцзянь.
«Слава богу, у мамы был не один я», — с облегчением подумал Линь Ицю. Иначе как бы она вынесла эти двадцать лет ада?
— Брат, — не удержавшись, позвал Линь Ицю.
Его родному брату Чжоу Цзыцзяню перевалило за тридцать — он был старше Линь Ицю больше чем на десять лет. Видя перед собой живого и невредимого младшего братишку, он сиял от чистого сердца:
— Цзыяо... Ах да, лучше я буду звать тебя Ицю.
— Да как тебе удобнее, так и зови, — улыбнулся Линь Ицю.
Чжоу Баого сокрушённо вздохнул:
— Эх, не хватает только твоего старшего да второго дяди. Вот вернётся руководство из командировок, и тогда вся наша огромная семья наконец-то соберётся под одной крышей!
Тут двое карапузов снова подняли гвалт:
— Прадедушка, а про нас! Про нас забыл!
Чжоу Баого с нежностью потрепал их по макушкам:
— Ах да, эти два бесенка — королевская двойня твоего старшего кузена. Ну-ка, поздоровайтесь с дядей!
Ребятня звонким дуэтом затянула:
— Здравствуйте, дядя Ицю-о-о!
Линь Ицю с улыбкой присел перед ними на корточки:
— Привет, умницы!
— Ну и напоследок — твой младший дядя и твои двоюродные братья, Сюйли Цзин и Сюйли Юнь.
Сюйли Цзин сдерживал кивок родственнику.
А Сюйли Юнь с комичным вздохом развёл руками:
— Эх, я-то надеялся, что с возвращением брата Цзыяо перестану быть самым младшим в роду! А тут опять пролёт!
— Хочешь кого-то младше себя — женись да рожай своих! — отрезала Чжоу Цзыцзинь.
Сюйли Юнь испуганно замахал руками:
— Ну уж нет! Я лучше холостяком до старости прохожу, мне и так отлично!
Под конец Чжоу Баого тяжело хмыкнул и кивнул на стоявшего в стороне мужчину:
— Ну а вот этот... твой родной батюшка. Бессердечный истукан, что своими руками отдал тебя чужим людям!
Впрочем, Лю Бонянь ещё в машине успел поведать Линь Ицю всю подноготную. Так что тот прекрасно понимал: дед вовсе не питает к сыну злобы, а просто срывает на нём досаду, желая восстановить перед внуком хоть какую-то справедливость. Каково это — отдать кровинушку чужим людям и поклясться никогда не предъявлять прав... На такое решение требовалось поистине титаническое, страшное мужество.
Линь Ицю, не колеблясь ни секунды, тихо, но твёрдо произнёс:
— Отец.
Он отдавал себе отчёт: не пойди Чжоу Чжунхуа тогда на этот отчаянный шаг, у грудного младенца в огне тех страшных лет не было бы и единого шанса выжить.
Да и мог ли отец по-настоящему отречься от родного дитя? Все эти двадцать лет его заживо жрала лютая тоска, стыд и безысходность. Ему приходилось хранить эту тайну от собственных родителей и любимой жены — и эта молчаливая пытка превратила его жизнь в ад.
Не ожидавший, что обретённый сын не бросит ему ни единого упрёка, Чжоу Чжунхуа едва сдержал подступивший к горлу ком. Тяжелейший груз, давивший на плечи два десятка лет, наконец стал хоть капельку легче.
Чжоу Чжунхуа шагнул вперёд и крепко сжал ладони Линь Ицю в своих:
— Ицю... Прости меня. Прости глупого отца!
— Нет, — искренне ответил Линь Ицю. — Это я должен сказать тебе спасибо.
«Спасибо за то, что отдал меня в руки таких замечательных людей, ставших мне приёмными родителями».
Чжоу Баого безапелляционно рявкнул, прерывая чувствительное объяснение:
— Ладно вам сырость разводить! За стол, живо!
А про себя подумал: «Ишь, растрогался! Лишил деда внука на двадцать лет — пусть теперь хоть локти покусает для порядка!»
За обеденным столом Лу Юэяо всё никак не могла насытиться счастьем обретения сына:
— Мы пропустили столько лет... Мама даже не знает, что ты любишь покушать!
— Очень люблю свиные рёбрышки в кисло-сладком соусе, — с улыбкой назвал Линь Ицю знаменитое усяньское кушанье.
— И я их обожаю! Всё-таки не кровь — не водица, мы с тобой поистине мать и сын!
Нащупав верную нить, воодушевлённая Лу Юэяо принялась с неистовым азартом накладывать в пиалу сына сочные свиные рёбрышки. Она подкладывала и подкладывала куски до тех пор, пока рис полностью не скрылся под аппетитной горкой и еда уже готова была вывалиться через край.