Старик привычно принял стакан из рук юноши и благодарно кивнул:
— Слышал я, как ты про жизнь в деревне рассказывал. До того увлечённо, что не удержался — подошёл дослушать.
Линь Ицю и не думал сердиться:
— Ничего страшного, я как раз продолжаю.
В столице, под самым боком у высшей власти, глаз да глаз нужен: любой встречный может оказаться непростой птицей. Старик хоть и полностью седой, а держится с такой выправкой, что сразу видно — из больших начальников. А уж мужчина рядом с ним... Линь Ицю не удержался и снова бросил на него быстрый взгляд.
Заметив, что парень не сводит глаз с его спутника, старик усмехнулся с лёгкой поволокой лукавства:
— Что так смотришь? Знакомы, что ли?
Линь Ицю опомнился и смущённо замахал руками:
— Нет-нет, что вы, не знакомы.
Старик хмыкнул и шутливо толканул спутника:
— А ты чего молчишь?
Мужчина поставил стакан на стол и глухо отронил:
— Обычное лицо. Эка невидаль.
Линь Ицю от такой отповеди аж попёрхнулся водой:
— Кхм-кхм! Извините... По правде говоря, ваш...
— Это мой личный охранник, — добродушно подсказал старик.
Все за столом опешили. Охранник?!
В столице, конечно, на кого ни укажи — непременно наткнёшься на чиновника, но если человеку полагается личная охрана, то чин у него никак не меньше комдива!
Линь Ицю тяжело сглотнул:
— Ваш охранник... уж больно похож на одного моего знакомого.
— Вот и верь после этого в совпадения! Мне ты тоже сразу приглянулся, потому и подсел бессовестно, — улыбнулся старик и добавил: — Ты вот про агитбригаду рассказывал. Мне, старику, дай только шум да веселье послушать. Расскажи-ка поподробнее, что за пьесы вы ставили?
Линь Ицю ничего не оставалось, кроме как возобновить повествование.
Ван Шань и остальные сначала робели перед суровым стариком, но по мере того как Ицю увлечённо описывал деревенские будни, полностью погрузились в истории.
К тому моменту, как звучный рассказ подошёл к финалу «Возвращения Сунь Динбао в деревню», старик поспешно подвинул Линь Ицю стакан с водой, который тот принялся сдержанно попивать.
Сяо Миньлан всё ещё переживал сюжет:
— Это что же получается? Умер — и вернулся в прошлое?
Линь Ицю тут же осадил его:
— Это художественный вымысел! Ни в коем случае не повторять!
Старик задумчиво вздохнул, устремив взгляд в пространство:
— Надо же, какая судьба... Столько лет разлуки, а под конец всё равно вместе.
Он имел в виду финал, где Сунь Динбао снова женился на своей жене и вырастил детей.
Ван Шань, не наслушавшись, приставал дальше:
— Ицю, расскажи теперь «Чэнь Сань устраивает переполох на чайной плантации»!
Сюй Сюэцюань проявил больше благоразумия. Он косо взглянул на старика и одёрнул товарищей:
— Посмотрите на часы. Завтра вставать ни свет ни заря, помогать надо!
Тут подал голос старик:
— Вы ведь студенты? Ужин этот наверняка влетел вам в копеечку. Раз уж я слушал твои истории, давайте я и заплачу.
С этими словами он кивнул своему спутнику, чтобы тот сходил к кассе.
— Нет-нет-нет, дедушка, у меня есть деньги, я сам! — у Линь Ицю чуть язык не отнялся от такого обращения.
Старик опешил:
— Как ты меня назвал?
Ицю решил, что ляпнул лишнего, и поспешил спросить фамилию.
— Моя фамилия Чжоу, — ответил тот.
— Старик Чжоу, правда, мы сами расплатимся, — попытался возразить Линь Ицю, но молодой человек уже вернулся, закрыв счёт.
Старик был в отличном расположении духа:
— Назвал дедушкой — так дай деду расплатиться. Поздно уже, бегите в общежитие.
Раз деньги уплачены, дальше спорить было бы просто невоспитанно. Линь Ицю вежливо попрощался:
— Если представится случай, я с удовольствием расскажу вам и другие наши пьесы.
Ужин обошёлся бы визитёрам юаней в тридцать, а тут ни гроша не потратили. Ван Шань сиял от счастья:
— Ну ты даёшь, Ицю! На байках нам на такой дорогой ужин заработал!
Сюй Сюэцюань заступился:
— Какие ещё байки? Всё из жизни! К тому же у Ицю от этих рассказов аж в горле пересохло.
Ван Шань заискивающе подскочил к Ицю:
— Братец Линь, всё, с этого дня я твой верный подчинённый!
— Пошёл вон, — смеясь, отпихнул его Линь Ицю. — От тебя чесноком разит, проветрись сначала!
Парни с хохотом побежали по улице.
* * *
Старик смотрел им вслед, а в глазах его сквозила грусть воспоминаний.
— Тебе не кажется, что он кого-то очень напоминает?
Спутник молчал, но старик, точно и не ждал ответа, пробормотал:
— До чего же похож...
Заметив, что парень всё ещё гипнотизирует взглядом пустой переулок, старик с лукавой ухмылкой задорного мальчишки спросил:
— Чего ж не догнал да не расспросил?
— В этом нет никакой нужды, — сухо отозвался тот.
— Не было бы нужды — не вздрагивал бы так при каждом упоминании деревни Люцзя. Неужто не интересно, как там твои братья?
В глазах мужчины мелькнула боль, но он лишь мрачно ронял слова:
— Я больше не Лю Бонянь. Настоящий Лю Бонянь сгинул в провинции Синьцзян.
Старик тяжело вздохнул и покровительственно опустил ладонь ему на плечо:
— Пошли.
Они побрели по старым переулкам-хутунам. Пройдя сквозь шумный густонаселённый двор, вошли в самую дальнюю комнату. В просторной горнице у масляной лампы сидела женщина лет пятидесяти и чинила одежду.
Завидев вошедших, она отложила шитьё:
— Отец, Бонянь, вернулись?
Лю Бонянь чётко отдал честь.
Старик не удержался от ворчания:
— Опять за иголку взялась? Сколько раз говорил: не шей впотьмах, глаза испортишь! Не молоденькая уже...
— Знаю, отец, — со вздохом отозвалась женщина и печально улыбнулась: — Скоро ведь день памяти Цзыяо. Хотела сшить ему обновку.
Старик насупился:
— Память о Цзыяо — это дело важное, да только живые важнее! Скажи мне лучше: ты Чжуоли да Чжуоя хоть по рубахе сшила?
Женщина смешалась.
— Эх... Знаю, как ты тоскуешь по Цзыяо, я и сам по нему тоскую. Сегодня вот встретил паренька — сообразительный, башковитый. Будь Цзыяо жив, был бы аккурат его лет. Да ещё и учится в Институте иностранных языков...
Старик говорил, да заметил, что невестка снова витает где-то далеко. Накопившимся чувствам нужен был выход, и тут его взгляд упал на мужчину, застывшего в углу.
Глаза старика блеснули:
— А-Сун, а ну подойди!
Сюйли Сун не ждал, что к нему обратятся, но послушно подошёл:
— Э-э... Отец, вы что-то хотели?
Старик, точно найдя громоотвод, тут же выдал очередь слов:
— Ты, я гляжу, оправился уже? Сколько можно дома сидеть? Неужто тоже на пенсию собрался, как я?! А ну марш работу искать! Хоть улицы мести — труд у нас в почёте, как товарищ Мао Цзэдун говаривал...
Сюйли Сун поспешил перебить:
— Да-да, я обязательно найду.
— А чего морщишься? Не нравится? Хочешь у невестки на шее сидеть?
Сюйли Сун лишь беспомощно вздохнул. Тесть его недолюбливал — за все эти десятки лет ни разу доброго слова не молвил. Оставалось только без конца запевать обещания, что прямо завтра отправится на поиски работы и съедет из дома Чжоу:
— Нет-нет, что вы, вовсе нет...
— Сам иди куда хочешь, а Сяо Цзин и Сяо Юнь останутся, — отрезал Чжоу Баого. Внуков от единственной дочки он любил без памяти. А вот зять — интеллигент вшивый, себе на уме, да ещё и с неблагонадёжным происхождением...
Заметив на лице зятя суету, Чжоу Баого сразу понял: врёт. Всю жизнь в армии прослужил, любого насквозь видит. Но сегодня дед слишком устал, да и прошлые раны растревожились, так что махнул рукой:
— Иди уже.
* * *
Сюйли Сун вернулся в комнату сам не свой. Сюйли Цзин, увидав отца в таком состоянии, сразу подскочил:
— Папа, что стряслось?
Сюйли Сун растерянно посмотрел на сына:
— Дедушка твой... похоже, он уже виделся с Ицю...
* * *
Пекинский институт иностранных языков славился своими лингвистическими направлениями, хотя по числу абитуриентов всё же уступал финансовому и филологическому факультетам.
В этом году институт принял триста студентов, и лишь треть из них поступили на языковые специальности — английский, японский, русский, итальянский. Остальные две трети распределились по направлениям международной торговли, дипломатии, бухучёта и администрирования.
Всё логично: страна только-только начинала приоткрывать двери во внешний мир, и перспективы иняза казались туманными. Однако Линь Ицю знал: отношения между Китаем и США стремительно потеплеют, совсем скоро государства обменяются посольствами, и английский язык превратится в главный инструмент эпохи. Дипломатия его не манила, поэтому он выбрал чистую филологию.
В его группе числилось всего двадцать пять человек — двадцать три девушки и лишь двое парней: он сам да Сяо Миньлан.
Шёл последний день регистрации, на вечер намечали первое организационное собрание.
Линь Ицю проснулся спозаранку от тихого шороха. Годы, проведённые в деревне в качестве городского уполномоченного, давно выбили из него барские привычки и утреннюю капризность.
Разомкнув веки, он увидел, что на полу невеликой комнаты сидят двое мальчишек и во что-то увлечённо играют. Стоило ему сесть на кровати, как ребятишки испуганно уставились на него.
Линь Ицю мягко спросил:
— Вы чьи будете?
Старший бойко ответил:
— Я Сунь Вэйго, а это мой брат Сунь Вэйбин.
Значит, сыновья Сунь Фуцюаня.
Линь Ицю достал из чемодана две молочные конфеты «Белый кролик» и протянул малышам.
Глаза мальчишек вспыхнули, но воспитание взяло верх: как бы ни хотелось сладостей, они не протянули рук.
Ицю погладил обоих по мягким макушкам:
— Берите, не бойтесь. Я учиться приехал вместе с вашим папой, так что не чужой.
— Берите, раз предлагают, — раздался голос от дверей.
Сунь Фуцюань уже стоял на пороге. Мальчишки с радостным писком цапнули конфеты и кинулись к отцу.
Укладывая вещи, Сунь Фуцюань тихо произнёс:
— Жена на смене, девать их некуда было, вот и привёл.
Линь Ицю лишь через пару секунд сообразил, что тот перед ним оправдывается.
Он махнул рукой:
— Да брось, отличные ребята, тихонько сидят.
Сунь Фуцюань, как и сказывал Ван Шань, был мужчиной в годах. Старшему его сыну исполнилось лет восемь, младшему — года три-четыре. Говорили, он тоже из городской молодёжи, застрявшей в деревне, женился на местной крестьянке, годами гнул спину в поле, а как объявили о возобновлении экзаменов — с первого раза сдал с высочайшим баллом. Старая школа!
Вскоре подтянулись и двое других соседей, отсутствовавших накануне, — Гу Хуайчжоу и Шу Цинчэн. Оба поступили ещё в прошлом году по комсомольским и рабоче-крестьянским путёвкам. Направленцы из крупнейших заводов провинций Шаньси и Цзянси, они олицетворяли собой гегемонию пролетариата, их кандидатуры утверждали на самом верху.
Словом, каждый, кто сумел пробиться в этот первый полноценный набор, представлял собой величину.
Из восьми мест в комнате занятыми оказались семь. Не хватало только некоего Кун Юя.
Лишь к вечеру в коридоре послышался грохот тяжёлых чемоданов и чужие голоса.
Ван Шань, обладавший слухом ищейки, первым подскочил к двери и прошептал Ицю:
— Кажется, наш Кун Юй пожаловал!
Кун Юй... Неужто прямой потомок самого Конфуция соблаговолил явиться за знаниями?
Линь Ицю усмехнулся собственной мысли, да так и прыснул. Сяо Миньлан и Ван Шань пристали с расспросами, и Ицю честно выложил свою шутку, заставив всех хохотать.
Именно в этот момент дверь распахнулась. Кун Юй переступил порог и застал идеальную картину: новоявленные соседи веселились, вовсе не обращая на него внимания.
Линь Ицю окинул вошедшего быстрым взглядом. На вид парень был его ровесником, с весьма негладкими, аккуратными чертами лица.
Впрочем, в глаза бросалось другое. Покуда остальные кутались в ватники и тёплые штаны, этот фант уже вовсю жертвовал теплом ради фасона. На дворе стояла ранняя весна, а он явился в лёгкой военной куртке, из-под которой белел воротник дакроновой рубашки. На ногах красовались новенькие кеды «Цзефан», волосы блестели от бриолина, а в воздухе разливался тонкий парфюмерный аромат. Настоящий столичный щеголь!
Не предупреди его Ван Шань о спесивом нраве Кун Юя, Линь Ицю, пожалуй, попытался бы сойтись с ним поближе — всё-таки перед ним стоял редкий экземпляр тогдашней золотой молодёжи.
За парнем ввалился пожилой мужчина. Он принялся суетиться, стелить постель и разбирать чемоданы — повадками вылитый слуга, а никак не родитель. Кун Юй же вальяжно уселся на табурет и созерцал процесс с полнейшим равнодушием.
Закончив с вещами, пожилой слуга вытащил из чемодана две изящные коробки.
Сяо Миньлан аж рот разинул и шепнул Ицю:
— Ого, ну и богачи! Это же пирог с фундуком из кондитерской Чживэйчжай!
При знакомых словах у Линь Ицю дрогнули уши.
Неужели в столице тоже пекут пирог с фундуком?
Впрочем, чему удивляться — главный город страны, здесь найдутся любые деликатесы. Интересно только, чем местный рецепт отличается от того, что они освоили в деревне Люцзя.
Пока Ицю размышлял, мужчина заметил их любопытные взгляды. Он вскрыл коробку, вручил по кусочку мальчишкам Сунь Фуцюаня, а затем раздал остальные угощения студентам:
— Это сладости из Чживэйчжай, прошу, угощайтесь. Наш Сяо Юй ещё совсем молод, если сделает что не так — не судите строго, присмотрите за ним.
Линь Ицю еле подавил рвущийся наружу сарказм и принял из рук слуги аккуратный сверток. Внешне столичный пирог выглядел изысканнее того, что выпускал их пищевой комбинат.
Сяо Миньлан ждать не стал. Хоть Кун Юй ему и не нравился, устоять перед лакомством он не смог и тут же отправил кусок в рот.
Линь Ицю тоже откусил немного.
На языке разлился знакомый сладкий вкус мёда и запечённых яиц.
Это же... один в один пирог с фундуком из деревни Люцзя!
Тем временем слуга с улыбкой распечатал вторую упаковку:
— А вот ещё печенье с кремовой начинкой, кушайте, не стесняйтесь!
Слоёное печенье с кремом?!
Если память не изменяла Ицю, перед самым его отъездом из деревни пищевой комбинат запустил эту новинку в производство. Как она успела добраться до Пекина? Или столичные мастера успели вчистую скопировать их рецептуру?
Кун Юй с болью в сердце наблюдал, как его деликатесы расходятся по чужим рукам. Не выдержав, он мрачно буркнул:
— Дядя Пин, ты...
Мужчина метнул на него строгий взгляд, и Кун Юй насупился, но промолчал.
Проглотив пару кусков, Ван Шань вынес вердикт:
— Ладно, я готов его простить. Он всё-таки младше меня.
Линь Ицю только качнул головой. Ему безумно хотелось немедленно побежать к телефону и предупредить Лю Цзиняня: их продукцию воруют прямо в столице!
* * *
Вечером состоялось первое организационное собрание.
Как единственный представитель мужского пола в группе (не считая Сяо Миньлана), да ещё и обладающий приятной внешностью, Линь Ицю мгновенно приковал к себе взгляды всех девиц. К счастью, нравы тогда царили простые, телефонов не существовало, иначе слухи о красивом студенте уже облетели бы весь институт.
Далее последовало выступление куратора и выборы актива.
Линь Ицю, отслуживший не один год заместителем секретаря и бригадира, к административным должностям испытывал стойкий иммунитет. Ему хотелось побыть рядовым студентом, принимающим чужие услуги, поэтому выдвигаться он не стал. Сяо Миньлан тем более не горел желанием.
Посему после собрания оба со спокойной душой вернулись в общежитие.
* * *
Начались учебные будни. Линь Ицю первым делом отправил письмо в деревню, где подробно описал своё устройство в Пекине и затронул тему происхождения Чжан Дуншаня. Настала пора матери Линь открыть семье всю правду.
Если расчёты верны, к концу этого года начнётся массовое возвращение городской молодёжи из деревень. На зимних каникулах он съездит в Люцзя, заберёт Лю Цзиняня с Чжан Дуншанем и рванёт с ними встречать Новый год в Усянь.
Всё шло строго по намеченному плану, за исключением одного «но».
Представитель власти Сюйли Цзин обещал разузнать о его настоящих родителях, но от него не поступило ни строчки. Линь Ицю знал его как человека слова — тот не стал бы кормить пустяковыми обещаниями. Неужто за эти месяцы они так и не нашли пристанища? Или по дороге что-то стряслось?
На самом деле никаких происшествий не случилось. Просто отец и сын Сюйли совершенно не представляли, как сообщить страшную правду.
В тот вечер, когда Чжоу Баого вернулся домой, Сюйли Сун и Сюйли Цзин устроили срочный семейный совет.
Сюйли Цзин недоумевал:
— Папа, почему ты до сих пор ничего не рассказал дедушке и третьей тётушке про Цзыяо?
Сюйли Сун тяжело вздохнул:
— А как, по-твоему, я должен об этом заговорить?
В начале года они вернулись в Пекин и поселились в доме семьи Чжоу, поскольку собственное родовое гнездо у них отобрали. Сюйли Сун рассчитывал, что так будет проще держать Линь Ицю в курсе дел семьи Чжоу.
Однако на деле всё оказалось куда печальнее. Семейство Чжоу находилось в бедственном положении: родовое поместье конфисковали, сыновья и внуки отбывали наказание в исправительных лагерях в далеких провинциях, а в доме остались одни женщины.
Третья невестка двадцать лет хранила поминальную дощечку по пропавшему сыну и пребывала в постоянном душевном сумраке... Узнай она внезапно, что её ребёнок жив, — сердце могло не выдержать от радости и горя.
— И потом, — продолжал Сюйли Сун, — младенца отдал сам третий дядя. Как им теперь сойтись? Кто перед кем должен объясняться? Не нам решать такие вещи. Третий дядя должен сам вернуться и всё открыть старикам да жене. И главное: Ицю просил нас только узнать о семье Чжоу, а не устраивать воссоединение. Мы не имеем права действовать за его спиной... Если ты сейчас расскажешь дедушке, он же с боем прорвётся в институт к Ицю, ты представляешь его характер?
— И что, мы будем молчать?
— Нет. Мы предоставим выбор самому Ицю. Что бы там ни произошло, именно его отец отдал ребёнка няне Чжан. Таится ли в душе мальчика обида, сможет ли он простить родителей — решать только ему.
Сюйли Сун посветлел лицом и добавил:
— На днях с границы пришли добрые вести. Твоих дядей скоро реабилитируют. Вот тогда вся семья и соберётся вместе.