Остаться без всякой поддержки, в полном одиночестве — именно в таком положении оказалась Лу Сюэ.
Мачехи во все времена не отличались кротостью, а у этой к тому же имелись собственные дети — как младший общий ребёнок, так и старшие от первого брака. В упрямой, непокорной падчерице она не испытывала ни малейшей нужды. Воспользувавшись волной отправки городской молодёжи в деревню, мачеха хитростью добилась, чтобы Лу Сюэ отправили на северо-восток, в провинцию Хэйлунцзян.
Естественно, Лу Сюэ уезжать не желала. Однако имя её внесли в списки раньше, чем она успела что-либо предпринять. Ради чиновничьей карьеры отца и репутации семьи ей пришлось проглотить обиду и подчиниться.
Замысел мачехи был прозрачен как день: пользуясь отсутствием мужа, выставить падчерицу в глухую провинцию. Если та сгинет от болезней и лишений — тем лучше; если же выживет, вернуться в столицу ей будет неимоверно трудно. Всю оставшуюся жизнь ей прочили замужество за местным крестьянином, а её законное место и удачную партию перехватила бы родная дочь мачехи, навсегда отделив своих детей от «неугодной» глубокой пропастью.
Но Лу Сюэ не собиралась так просто сдаваться.
Чего она никак не ожидала, так это того, что Вэнь Байлинь — друг её детства и тот самый «лакомый кусок», на которого зарилась мачеха, — отправится в деревню вслед за ней. В душе Лу Сюэ вспыхнуло затаённое, сладкое чувство мести.
Прибыв в деревню Лю, первым делом она решила найти себе помощника — фиктивного «мужа», который помог бы ей вырваться обратно в Пекин и дать бой мачехе.
И первой её целью стал жнец-интеллигент, встретивший их в день приезда, — Линь Ицю.
Благодаря расспросам Вэнь Байлиня выяснилось, что этот юноша идеально подходил под её требования: благополучное происхождение, незаурядные способности, ум, гибкость и умение ладить с людьми. А главное — Линь Ицю обладал привлекательной внешностью, ничуть не уступая пекинским щеголям.
Вот только Линь Ицю остался абсолютно равнодушен к её красоте и без колебаний отклонил просьбу о приёме в агитбригаду. Чары, доселе разившие без промаха, перед ним оказались бессильны.
Тогда она обратила взор на Лю Цзиняня — тот заслуженно считался одним из первых молодцов в деревне Лю. Однако Лю Цзинянь держался со всеми пренебрежительно-холодно, гранича с грубостью, и не делал скидок даже для девушек. Узнав получше о его бедном происхождении и семейном положении, Лу Сюэ решила отказаться от этой мысли.
Лишь попав со временем в агитбригаду, она познакомилась с Чэнь Чжэном.
Это было неописуемое чувство — словно связь из прошлых жизней или любовь с первого взгляда. Даже она, никогда не верившая в мистику, невольно растерялась.
Всё сложилось само собой, и они начали тайком встречаться.
Происхождение у Чэнь Чжэна и впрямь было неблагонадёжным, но именно это выделяло его среди прочих деревенских. В нём чувствовалась утончённая мягкость, свойственная прежней знати: стойкость, мягкость и скромность, резко отличавшие его от неотёсанных парней из семьи Вэнь.
Лу Сюэ уповалась его нежностью и заботой, но одновременно пристально наблюдала за ним. Вскоре она убедилась: Чэнь Чжэн не из тех, кто смирится с серостью. Иначе как бы ссыльный смог стать ведущим актёром в агитбригаде?
Честолюбие — это хорошо, куда хуже было бы его отсутствие.
Лу Сюэ как бы невзначай намекнула на своё высокое происхождение, и Чэнь Чжэн стал предан ей ещё пуще.
И всё же неудачи с Линь Ицю и Лю Цзинянем оставались занозой в её сердце.
Лишь случайно застав Лю Цзиняня и Линь Ицю за поцелуем, она внезапно всё поняла.
Оказывается, замбригадира и бухгалтер состояли в такой связи.
Хоть Лу Сюэ и выросла в семье военных, где подобные неприглядные вещи не водились, о противоестественных отношениях между мужчинами она всё же слыхивала. Скрывать это от Чэнь Чжэна она решила лишь потому, что такой козырь мог пригодиться в будущем. А козырь, оставшись секретом для двоих, превратился бы в общеизвестную тайну, стоит им поделиться.
Чэнь Чжэн коротко пересказал события последних дней, и мысли Лу Сюэ постепенно вернулись к настоящему.
Чтобы крепче привязать к себе Чэнь Чжэна, она избавилась от замашек капризной барышни, притворившись чистой, доброй и наивной девушкой.
— В бригаде в последнее время ничего особенного не происходило, — ласково промолвила Лу Сюэ. — Разве что бухгалтер Линь часто наведывается. Он приходит проведать Чжан Дуншаня, но люди болтают...
— И что же они болтают? — полюбопытствовал Чэнь Чжэн.
Лу Сюэ застенчиво бросила на него взгляд:
— Ну что хорошего может быть в том, когда мужчина ходит к мужчине? Все говорят, у бухгалтера Линь наверняка есть кто-то на уме в нашей бригаде, а к Чжан Дуншаню он ходит лишь для вида. Эх, даже не знаю, какая девушка могла приглянуться такому человеку, он ведь столь преуспевающий. Я вот думаю, не бригадир ли Ли? Как говорится, старше на три года — считай, золотой слиток в доме...
Лу Сюэ продолжала щебетать, но сердце Чэнь Чжэна медленно уходило в пятки.
Бухгалтер Линь часто наведывается... Приходит к Чжан Дуншаню...
Что хорошего, когда мужчина ходит к мужчине...
У него наверняка кто-то есть...
Каждое её слово въедалось в разум Чэнь Чжэна, словно проклятие. Он внезапно рявкнул:
— Хватит! Не продолжай!
Лу Сюэ обомлела:
— Что с тобой?
Чэнь Чжэн с трудом выдавил подобие улыбки и мягко проговорил:
— Ничего. Поздно уже, возвращайся к себе.
— Хорошо, тогда я пойду, — изобразила понимание Лу Сюэ. — И... позаботься о матери.
Глядя вслед удаляющейся Лу Сюэ, Чэнь Чжэн погрузился в мрачные раздумья.
Пройдя путь от барчука до ссыльного, за первые двадцать лет жизни он познал немало невзгод, отчего научился чутко улавливать чужие эмоции.
Он чувствовал, что Лу Сюэ недолюбливает его мать — больное тело старухи было лишь обузой. Но упрекнуть её он не мог: она оставалась его единственным шансом вырваться из деревни Лю.
Однако теперь становилось очевидно, что помогать ему она вовсе не стремится.
Чэнь Чжэн сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до боли, но он даже не заметил этого.
Линь Ицю...
Лю Цзинянь...
А теперь ещё и Чжан Дуншань...
Мысленно повторив эти имена, Чэнь Чжэн развернулся и побрёл к коровнику.
* * *
С наступлением нового года в деревне Лю стало ещё оживлённее.
Благодаря ровным дорогам в деревню всё чаще наведывались работники из соседних селений. Вокруг фотоателье Линь Ицю постепенно образовался стихийный базар. Каждое третье число месяца люди приносили сюда излишки продуктов и вещей для обмена, что избавляло от необходимости тащиться в уездный центр.
Те из жителей, кому не удалось устроиться на пищевой комбинат, тоже не отставали: домики возле фотоателье быстро разобрали в аренду. Пошивочная мастерская, парикмахерская, сапожная лавка, небольшая закусочная — всё это росло как грибы после дождя.
Деревня Лю наливалась жизнью.
Лю Цзинянь теперь не только исполнял обязанности старосты, но и лично контролировал отгрузку всей продукции пищевого комбината.
Благодаря ему братья Лю получили отличные места, за что их семьи были безмерно благодарны Линь Ицю.
Нынешний Линь Ицю разительно отличался от того юноши, что только-только прибыл на северо-восток. У него появился любимый человек, верные помощники по левую и правую руку, преданные соратники и надежные друзья. Жизнь день за днём становилась всё лучше.
В середине апреля наступили тёплые дни — самое время для весенней пахоты. И именно тогда учитель Се Чуньшань неожиданно слёг.
Впрочем, неожиданным это назвать было нельзя: здоровье старика давно висело на ниточке. Прежде благодаря заботе Линь Ицю он дважды выкарабкивался с того света, но тоска от невозможности вернуть доброе имя подтачивала его изнутри. Хрупкий организм не выдержал, и Се Чуньшань впал в беспамятство.
Когда это произошло, Лю Цзинянь как раз сопровождал важную партию товара в город.
Линь Ицю сбился с ног от тревоги. Старший староста Лю Дабинь в виде исключения привёл к нему известного местного лекаря.
Однако в душе Линь Ицю тоскливо шевельнулось предчувствие: на сей раз удача от них отвернулась.
Осмотрев больного, лекарь лишь покачал головой, глядя на Линь Ицю и Лю Дабиня.
Линь Ицю всё понял: жизненные силы Се Чуньшаня были на исходе.
Его охватила глубокая скорбь — и по самому Се Чуньшаню, и по тысячам таких же несчастных, как он. Опасаясь, что Лю Цзинянь не успеет попрощаться с наставником, Линь Ицю в ту же минуту отправил Лю Сяочана в город за подмогой.
Наконец хлынул весенний дождь. Воздух напитался сыростью, стало душно и тяжело дышать. Пасмурное небо точно отражало состояние души Линь Ицю — ни единого просвета.
В этот день проспавший двое суток Се Чуньшань наконец пришёл в себя.
Линь Ицю не отходил от его постели ни на шаг. Он знал, что старик был для Лю Цзиняня всё равно что родным отцом, и не смел расслабляться.
Заметив, что больной очнулся, Линь Ицю тут же поднёс ему отвар женьшеня.
Сознание Се Чуньшаня прояснилось. Он слабо воспротивился:
— Не буду я... Не переводи попусту...
— Помолчите, учитель, дайте я вам помогу, — перебил Линь Ицю. Он подул на ложку и осторожно поднёс её к губам старика.
Но Се Чуньшань не разомкнул губ. Темный отвар потихоньку потек по его подбородку, затекая за воротник.
Шевельнув губами, он с трудом спросил:
— А где Цзинянь?
Линь Ицю торопливо ответил:
— Он уже мчится назад. Потерпите немного, учитель.
Се Чуньшань тихо добавил:
— Дорога скользкая... Не торопите его...
— Да-да, я понял, не буду торопить.
Но первым, кого дождался Линь Ицю, оказался Сюйли Цзин, приехавший с дальнего отделения фермы.
Скинув дождевик, он быстро вошёл в хату и, как и Линь Ицю, присел у постели умирающего.
— Если бы Юаньчао не примчался на ферму, я бы так ничего и не узнал! — с легким укором произнёс Сюйли Цзин.
Они с Се Чуньшанем были соавторами и соратниками по перу, вместе работали над пьесами «Возвращение Сунь Динбао в деревню» и «Чэнь Сань устраивает переполох на чайной плантации», сойдясь вопреки разнице в возрасте.
Линь Ицю тихо ответил:
— Столько дел навалилось... Дела в деревне, болезни учителя, комбинат...
Увидев его бледное, изнурённое лицо и нежелание продолжать разговор, Сюйли Цзин не стал больше ни в чём его упрекать.
К вечеру апатичный Се Чуньшань внезапно оживился, на лице его появился румянец.
Но это не предвещало ничего хорошего — то вспыхнул последний угасающий огонёк.
Линь Ицю утёр невольные слёзы и позвал в хату молодых горожан, крестьян и соседей по коровнику, которые были близки со стариком, а сам вернулся в комнату.
Се Чуньшань уже сидел на постели, прислонившись к изголовью, и пил рисовый отвар из рук Сюйли Цзина.
Увидев Линь Ицю, он спросил:
— Цзинянь вернулся?
— Он уже в пути, — честно ответил тот.
— Вот глупости! Дела прежде всего, как можно бросать всё на полдороге? — Внезапно обретя силы, Се Чуньшань снова стал похож на прежнего строгого наставника.
От резкого тона старик зашелся в тяжелом кашле.
Едва переведя дух, он растерянно посмотрел на Линь Ицю:
— Ты чего плачешь? Неужто я слишком строг?
Линь Ицю провел рукой по щеке и лишь тогда понял, что весь залился слезами.
Се Чуньшань мягко проговорил Сюйли Цзину:
— Спасибо тебе, Цзин, я наелся. Ты тоже устал за день, иди отдохни. А ты, Ицю, присядь ко мне, поговорить надо.
Сюйли Цзин понял, что им нужно остаться наедине, и тактично вышел.
Линь Ицю сел рядом с умирающим.
При свете масляной лампы лицо Се Чуньшаня казалось розовым, в нём бурлила непривычная энергия. Он, казалось, понимал своё положение, но при этом пребывал в хорошем расположении духа.
— Такой взрослый парень, а всё плачешь, точно девчонка, — с улыбкой проговорил старик. — Да и о чём слезы лить? Мне уж за восемьдесят, век свой отжил, мало кому выпадает столько прожить.
Слова эти не принесли облегчения Линь Ицю, но он делал вид, что внимательно слушает.
Се Чуньшань удобнее устроился на постели и принялся вспоминать прошлое:
— Родители и братья погибли в войну, боевые товарищи полегли в междоусобицах, да и приёмный сынок сгинул в голодный год...
Он с горечью ухмыльнулся:
— И как только такой человек, без жены и детей, умудрился залежаться на этом свете?
Линь Ицю не удержался:
— Учитель...
Но Се Чуньшань жестом остановил его:
— Дай договорить. Единственный мой ученик — Цзинянь, я держал его за родного сына. Вы уж поддерживайте друг друга впредь, слышите?
— А?
— Про ваши дела я давно догадался. Иначе с чего бы этому увальню так внезапно прозреть?
Линь Ицю густо покраснел, не зная, как оправдаться.
— Если даже расстанетесь когда-нибудь — расходитеся миром, не держите зла...
— Горькая у Цзиняня судьба. Когда он ко мне в ученики попросился, лет ему было семь или восемь, а росточком — с трёхлетнего ребёнка... Всё это, кажется, только вчера было, а пролетело больше десяти лет.
— С виду он кажется неотёсанным да молчаливым, а сам всё понимает, только молчит. Мне, как учителю, иной раз приходилось лишь догадываться, что у него на уме.
— Я знаю... Я всё знаю... — кивал Линь Ицю, заливаясь слезами.
Вдруг Се Чуньшань крепко сжал его руку и шепнул на ухо:
— Под кроватью стоит сундучок. Это вам с Цзинянем от меня. Как уйду — тихонько заберите его и спрячьте, чтобы никто не прознал... А настанут времена получше — достанете. Понял?
Линь Ицю кивнул:
— Понял. Спасибо вам, учитель.
Се Чуньшань просветлел лицом:
— Ты зовешь меня учителем, как же мне не оставить вам подарок?
Он тихо добавил:
— Иди, я хочу отдохнуть.
Линь Ицю поднялся и медленно пошёл к двери. В тот миг, когда он повернулся спиной, слезы снова брызнули из глаз.
Он успел услышать, как старик тихо пробормотал:
— Поясницу ломит... Эх, проклятая дождливая погода...
Линь Ицю шмыгнул носом. На своём веку он уже проводил дедушку, отца, а едва попав в этот мир — и третью сестру. И вот теперь от него уходил ещё один близкий человек.
Позже той же ночью старик, вынесший на своих плечах суровые испытания эпохи, тихо скончался во сне.
* * *
Лю Цзинянь примчался сквозь ливень к наспех сбитому крытому соломой навесу. Услышав доносившийся изнутри раздирающий душу плач, он замер на месте, не в силах сделать и шага. Густая стена весеннего дождя плотным саваном сомкнулась вокруг него, перехватывая дыхание.