Слова Линь Ицю прозвучали как гром среди ясного неба. Ни Ван Гэньшэн со своей сворой, ни собравшиеся у помоста крестьяне не ожидали подобного выпада. В то же мгновение все взоры устремились на него одного.
Ван Гэньшэн, похоже, заглотил наживку:
— О как? И что же ты имеешь в виду?
Линь Ицю изо всех сил изображал пылкого юношу, едва переступившего порог взрослой жизни: на лице его смешались праведный восторг и искреннее возмущение:
— Бригадир Ван, вы уж не обессудьте! Я ведь рос в городе, родители — обычные рабочие, и я отроду не видывал подобной критики. А сегодня поглядел — и прямо душа радуется! Ведь эти классовые враги — настоящая помеха на пути к новому обществу, паразиты на теле нашей страны! Пока мы их с корнем не вырвем, государству вперёд не шагнуть!
— Золотые слова! — Ван Сяоцзюнь не выдержал и зааплодировал, ликуя от собственной проницательности.
«А я ведь знал! — с гордостью подумал он. — Сразу раскусил парня: этот Линь Ицю держит нашу сторону!»
Заметив одобрение, Линь Ицю словно наполнился новой ревностью:
— Вот я и говорю: бригадир мыслит глубоко, делает мудро! Сразу видно — настоящий партийный кадр. Нам, молодёжи, до вашего понимания идей Председателя расти и расти. Мы-то разглядели тут лишь несчастный паровой пирожок с мясом, а вы моментально раскусили коварный замысел вражеских элементов, пытавшихся развратить наше руководство! Увидеть суть сквозь внешнюю оболочку — разве это не чистейшая диалектика в действии? Неудивительно, что под вашим чутким руководством двенадцатая бригада процветает изо дня в день!
Крестьяне под помостом опешили.
«Процветает? Серьёзно?»
Лю Цзинянь замер. Рывком скинув с плеч руки державших его братьев Цинфэн, он впервые по-настоящему всматривался в юношу, вещавшего со сцены. Дневной Линь Ицю разительно отличался от того, кем он был ночью: взгляд чистый, речь льётся легко и сметливо, а улыбка — словно весенний ветерок, полна упрямой, неукротимой жизни.
Лю Цзинянь быстро уловил скрытый подвох в этой лести и едва сдержал смешок. А вот Ван Гэньшэн со своей сворой упивались похвалами, ровно коты над миской сметаны.
—... Словом, под крылом такого идейного, мудрого старшего товарища, указавшего нам, городской молодёжи, верный путь, закалять свое революционное сердце в деревенской глуши — одно удовольствие! Я приехал в правильное место! — под конец выдал Ицю едва ли не во весь голос.
Приехавшие из города комсомольцы онемели.
«Кто бы мог подумать, что товарищ Сяо Линь умеет так виртуозно и не моргнув глазом мести пургу? Мы в этой деревне не первый день, но чтобы у Ван Гэньшэня нашлись хоть какие-то из названных достоинств — видать, бог миловал заметить».
Сам Ван Гэньшэн поначалу растерялся, но быстро рассудил: а ведь и правда, он полтора десятка лет стоит у руля! Разве двенадцатое подзвено отряда Хунхэ стало тем, чем стало, не благодаря его железной руке? Выходит, парень-то дело говорит.
От сочного елея Линь Ицю у бригадира разгладились морщины на лбу, а по телу разлилось приятное тепло. На лице заиграла довольная ухмылка. Впрочем, тёртый калач Ван Гэньшэн не спешил безоглядно верить каждому слову. Прищурившись, он спросил:
— Ну а коли ты такой умный, как бы ты предложил наказать этих классовых перебежчиков?
На самом деле сегодняшняя расправа над Чэнь Чжэном и остальными замышлялась Ван Гэньшэном исключительно ради демонстрации силы и укола по его давнему сопернику, старосте Лю Дабиню. Ему казалось, что ссыльным слишком сладко живётся, да вот поводов для показательных проработок катастрофически не хватало. Свезти всех «социально опасных» в Люцзяцунь уже стоило деревне темпов работы, а постоянные истязания вызвали глухое роптание среди сельчан, вынудив бригадира поумерить пыл.
Теперь же нашёлся доброволец, готовый вылезти вперёд с инициативой. С какой стати отказываться?
Линь Ицю изобразил крайнее смущение и робость:
— Разве я вправе давать подобные советы?
Ван Гэньшэн напустил на себя вид добродушного наставника и покровительственно ответил:
— Молодёжь — это будущее нашей родины! В нашей стране народ — хозяин своей судьбы, так что каждый имеет право проявить инициативу!
Сделав вид, будто всерьёз задумывается над задачей, Линь Ицю искренне произнёс:
— Ну... Великий Кормчий учит нас: вести борьбу надо словом, а не кулаками, действовать открыто, а не исподтишка. Так что рукоприкладство лучше бы вовсе исключить...
Ван Сяоцзюнь не выдержал:
— Какое ещё «без кулаков»? А как тогда с ними сладить?
— Помимо физического воздействия есть масса куда более действенных способов! — снисходительно пояснил Ицю. — Бригадир, ведь эти люди — интеллигенты, их головы набиты крамолой. Если мы просто подорвём им здоровье тяжёлым трудом, толку не будет. Надо выжечь эту дрянь и вымостить их умы идеями Председателя!
— И как же ты предлагаешь их «выжигать»? — заинтересованно подался вперёд Ван Гэньшэн.
— На мой скромный взгляд, хотя вы лично глубоко постигли учение Председателя, общая подготовка нашей бригады заметно уступает городскому уровню.
— И в чём же это уступает? — сам того не замечая, Ван Гэньшэн покорно пошёл на поводу у юноши.
— Воспитательной работой! Взять хотя бы саму деревню Люцзяцунь: лозунгов на стенах — кот наплакал. Народу не за что зацепиться взглядом, цитаты вождя не стоят перед глазами, вот слабейшие и поддаются вражеской пропаганде. По-моему, надо заставить этих ссыльных белить стены и выводить революционные призывы. Так они каждый день будут пропитываться духом партийных заветов и закаляться социалистическим трудом. А вдобавок — пусть ежедневно по три часа стоят под солнцем и вслух зубрят «Цитатник», да раз в три дня сдают вам письменный отчёт о перевоспитании. Разумеется, под строгим присмотром ваших людей.
Линь Ицю рассуждал трезво: эти несчастные — старики, женщины да больные. Вся их жизнь сводится к рабскому труду да к заточению в полутёмном коровнике с единственным крошечным оконцем. Настоящий карцер. Осень на носу, начнётся уборочная страда — подкосится их здоровье окончательно, греха потом не оберешься. А так — пусть лучше орудуют кистью на свежем воздухе да греются на солнышке. Глядишь, и дотянут до лучших времён.
Ван Сяоцзюнь насупился:
— И только-то? Красить стены? Не слишком ли жирно им будет?
— Эх, товарищ Ван Сяоцзюнь, недооцениваешь ты этот труд! — покачал головой Линь Ицю. — В такую-то жару малевать лозунги — потяжелее уборочной будет. К тому же, если они допустят хоть одну ошибку в знаке или иероглифе, у нас появится железный повод припаять им саботаж... А то, признаться, из-за пары пирожков устраивать порку... Не дай бог увидят соседи, решат ещё, будто в двенадцатой бригаде живут мелочные и скаредные люди.
Последние фразы Ицю произнёс едва слышно, но вокруг слышали каждое слово.
Ван Гэньшэн задумчиво прищурился, взвешивая выгоду.
Опасаясь, как бы тот не передумал, Линь Ицю склонился к самому уху бригадира и змеей шепнул:
— Бригадир Ван, вы поглядите на них. Особенно на этого Се Чуньшаня — упрямый как осел. Физическими истязаниями вы его только до могилы доведёте. Умрёт — и концы в воду, ему-то облегчение, а вот на вашу репутацию ляжет тёмное пятно. Всё-таки смертный случай на участке! А вам ведь ещё расти и расти по партийной линии...
Ван Гэньшэна словно током ударило. А ведь юнец прав! Загнись Се Чуньшань прямо на допросе — под суд бригадир, может, и не попадет, но от начальства выговор схлопочет гарантированно. В прошлые годы, бывало, в пылу чисток выбивали целые семьи, но нынче времена менялись, ветер дул иначе, и перегибы на местах уже не прощались. Ему всего пятьдесят — неужто карьере конец? Морить старика до смерти — чистый убыток. А вот держать на поводке и изводить медленно — куда утонченнее.
На лице Ван Гэньшэня расплылась подобострастная ухмылка:
— Товарищ Линь Ицю!
— Я здесь, бригадир.
— Хоть ты и молоденек, а умом не обижен. Далеко пойдешь! — Он хотел было предложить парню место в своей канцелярии, но вовремя спохватился: тот ведь прибыл только вчера, надо сперва присмотреться.
Линь Ицю лишь скромно улыбнулся.
— Да вот только стен в деревне ограниченное число, — сменил тему Ван Гэньшэн. — Рано или поздно все лозунги обновят. Что тогда с этой ордой делать?
— Чистить свинарники, выносить нечистоты из отхожих мест, — с тонким намёком ответил Ицю. — Грязной и измождающей работы у нас завались, а сил она отнимает ровно столько, чтобы не протянуть ноги!
Ван Гэньшэн одобрительно кивнул:
— Дельно! Так и поступим! Сяоцзюнь!
— Я тут, бригадир!
— Назначь кого-нибудь из наших, пусть ежедневно пасут эту шайку. Да смотри, чтоб не саботировали!
Окончательно расставив все точки, Ван Гэньшэн с отвращением отвернулся от ссыльных:
— Всё, на сегодня митинг окончен! Разойтись!
И, взмахнув рукой, увел свою кавалькаду прочь из Люцзяцунь.
Вскорости от деревенской окраины прибежал дежурный мальчишка:
— Убрались! Уехали из деревни!
— Неужто правду говоришь?
— Ей-богу, ушли!
Толпа облегченно вздохнула, а Сун Гоцин ахнул и с чувством хлопнул себя по бёдрам:
— Сколько лет мы под Ван Гэньшэнем мучились, а оказывается, ломом тут не поможешь — с ним надо по-хорошему, хитростью!
У Линь Ицю до сих пор подкашивались ноги. Во время выступления разум затуманился так, что он сам толком не помнил собственных слов. Тем не менее лавину удалось отвести.
«Видать, не пропало моё везение при переносе в этот мир», — подумал он.
Услышав восторженный выкрик Сун Гоцина, Ицю тут же осадил товарища:
— Второго раза он не простит. Не вздумай повторить этот фокус. Давайте лучше скорее поможем старикам добраться до кроватей.
Линь Ицю и Лю Цзинянь одновременно подоспели к измождённому Се Чуньшаню. Встретившись взглядами, Ицю проворно снял со старика тяжёлую позорную доску и распутал верёвки, после чего помог перевалить его на широкую спину Цзиняня.
Се Чуньшань болел давно и от истощения превратился в иссохшую тень — Лю Цзинянь взвалил его на себя без видимых усилий.
Поодаль освобождённый Чэнь Чжэн кинулся к матери и осторожно подхватил её под руки.
Оставшиеся на площади крестьяне наперебой помогали комсомольцам собирать реквизит судилища. Былые раздоры на миг улетучились, уступив место редкой для деревни сплочённости. Некоторые сельчане подходили к Линь Ицю, с уважением заговаривали и обиняками предлагали какую-нибудь еду, но тот вежливо отнекивался.
Пока остальные суетились у коровника, Линь Ицю улучил минуту и скользнул к свинарнику. Как он и думал, Лю Цзинянь хлопотал там в одиночку.
Достав из заветного холщового мешочка ломтик женьшеня, Ицю аккуратно положил его под язык Се Чуньшаню.
«После такого потрясения старик вряд ли доживёт до следующей весны», — с печалью подумал он.
— Надобно изловчиться да привезти лекаря, чтобы осмотрел учителя, — глухо отозвался Лю Цзинянь, ловя его взгляд.
Уложив больного, они вместе вышли на свежий воздух. В прошлой жизни Ицю довелось дежурить у постели больного дедушки, так что уход за немощными был ему знаком. Он подробно выложил Цзиняню всё, о чём помнил.
— Забот с больным не обобраться, — в завершение посоветовал он. — Заведи тетрадь да записывай всё до мелочей.
— Хорошо. Спасибо тебе.
Лю Цзинянь замялся на мгновение, почесал затылок и неуверенно вымолвил:
— Послушай... я...