Опасаясь, что дома ждали с нетерпением, Линь Ицю скрепя сердце выложил несколько рублей и отправил срочную телеграмму.
Покончив с этим, он зашёл в магазин за свежей плёнкой — разумеется, эти расходы шли по ведомству производственного отряда и подлежали компенсации.
Завершив дела, Ицю без промедления отправился к Цзоу Цзинго. Он посвятил его в планы деревни открыть собственное производство. Благодаря связям дяди Цзоу, Линь Ицю вышел на упаковочный завод города Сунъань.
Заведующий производством, несмотря на юный возраст Ицю и то, что тот представлял не государственное предприятие, а всего лишь деревенскую артель, ничуть его не умалял. Напротив, принял с особым почтением.
— Мы всегда работали только с госсектором, так что за качество можете не переживать, — заверил он.
— А что по ценам? — поинтересовался Линь Ицю.
— Раз уж вас рекомендовал старик Цзоу, я сделаю самую выгодную скидку. Только вот каков объём заказа?..
— Всё зависит от продаж. Однако нам нужна герметичная упаковка. Сможете такую изготовить?
— Без проблем. Приобретёте небольшой запаечный станок, и дело в шляпе.
— Покажите образцы.
— Хорошо, сейчас принесу, обождите минутку.
Пока управляющий ходил за образцами, Линь Ицю осматривал цех. Он заметил, что львиная доля продукции представляла собой прозрачную плёнку с традиционным красным иероглифом «двойное счастье».
— Бригадир Линь, вот вы где! — окликнул его вернувшийся мастер.
— Дядя Фан, а это для чего упаковка?
При этих словах старик Фан не удержался от горделивой улыбки:
— Это обёртка для самого известного сахара во всей провинции Хэйлунцзян! Всё у нас заказывают. Ну как вам?
Линь Ицю ненадолго задумался и честно ответил:
— Ощущается дух эпохи.
Типичная стандартизированная тара семидесятых годов — ни мысли, ни изюминки.
Старик Фан замялся, не до конца понимая, похвала это или укор, но на всякий случай выдавил:
— Э-э... спасибо.
Следом он с гордостью протянул гостю альбомы с образцами:
— Вот, взгляните на нашу продукцию. Что скажете?
Ицю бегло пролистал страницы. Как и ожидалось, ни один эскиз не цеплял. А ему требовалось нечто монументальное, классическое — дизайн, который не потеряет актуальности и через полвека.
Старик Фан с нарастающим трепетом наблюдал, как юноша безостановочно, со свистом переворачивает лист за листом. Сердце мастера ушло в пятки: «Неужто ни один не пришёлся по душе?!»
Предчувствия его не обманули. Линь Ицю захлопнул альбом и прямо заявил:
— Всё это не подходит. Наш товар — быстрое желе из желудёвого крахмала, сянцзыфэнь. Это вам не банальные сладости. Сможете разработать для нас индивидуальный дизайн?
— Переделать дизайн?.. — переспросил мастер.
— Невыполнимо?
— Да нет, отчего же... Но это скажется на цене...
«Ясно, намекает на доплату...» — вздохнул про себя Ицю. Увы, казна производственного отряда пела романсы.
— Давайте так: эскиз я нарисую сам, а вы выпустите тираж по моим чертежам. Требования к размерам и плотности плёнки я распишу отдельно.
— Чего?! — опешил старик Фан. Впервые на его памяти заказчик порывался лично взяться за карандаш.
— Бумага и карандаш найдутся?
Мастер смахнул с себя оцепенение:
— Да-да, конечно! Сейчас принесу!
Получив требуемое, Линь Ицю не стал тратить время на долгие раздумья. На бумаге мгновенно выросли узнаваемые силуэты низеньких домиков деревни Люцзя.
Старик Фан замер за его плечом, только и успевая изумлённо цокать языком. Кого это старик Цзоу к нему привёл? Настоящего кудесника!
Раз речь шла о сянцзыфэнь, без самих желудей было не обойтись. Но Ицю не стал изображать само блюдо. Вместо этого он набросал милого бельчонка, сжимающего в лапках дубовый плод размером с кулак. Пара точных штрихов — и перед глазами предстал забавный, невероятно трогательный зверёк.
— Это станет нашей товарной маркой, — пояснил юноша, не прерывая работы.
Затем он аккуратно вывел несколько незнакомых символов.
— А это что за знаки?
— Корейская письменность. Своего рода защита от подделок. Печатайте не слишком крупно, прямо у края логотипа.
Перед поездкой он специально выучил эти иероглифы у дяди Цзинь.
Корейские надписи нужны были потому, что в тогдашнем Китае понятия «товарный знак» или «авторское право» фактически отсутствовали. Если продукт выстрелит, рынок мгновенно заполнится подделками. С юридической точки зрения бороться с этим было невозможно.
Оставался единственный путь: изначально сформировать образ официального, заводского продукта высокой пробы, чтобы со временем любая чужая продукция выглядела бледной копией.
Старик Фан, потрясённый до глубины души, окончательно лишился дара речи. Подумаешь, какое-то сянцзыфэнь — к чему такие сложности и изыски?!
В завершение Линь Ицю нарисовал у раскидистого баньяна при въезде в деревню крошечный указатель и нанёс три едва заметных иероглифа: «Люцзяцунь». Эту скрытую метку заметит далеко не каждый, хотя оставался вопрос: позволит ли полиграфическое оборудование тех лет пропечатать столь мелкие детали?
Мастер принял рукопись как драгоценность и помчался к начальнику цеха. Если удастся воплотить этот эскиз в жизнь, завод обретёт великолепную визитную карточку!
Расправившись с делами, когда день уже клонился к вечеру, Линь Ицю поспешил на ближайший автобус, идущий к следственному изолятору.
Апрельское солнце уже грело по-весеннему, но к закату пронизывающий ветер брал своё. На ветру, съёжившись от холода, дрожала одинокая фигурка Лю Сяочана.
Линь Ицю подбежал к нему, виновато произнеся:
— Прости, Сяочан, я задержался.
— Ничего, я же знаю, сколько у тебя дел, — мальчик поднял лицо и светло улыбнулся, хотя глаза его оставались воспалёнными и красными.
Совсем ещё ребёнок, а перенёс столько, что пришлось повзрослеть в один миг.
Ицю отгнал тяжёлые мысли и, залезв в сумку, достал два всё ещё тёплых баоцзы с мясом.
— Проголодался? На, ешь скорее.
Сяочан не стал отказываться и принялся жадно уплетать угощение:
— М-м... баоцзы... Какая прелесть!
— Вкусно?
— Угу, очень!
— Вот и ладно. Пошли домой.
Автобус они пропустили, так что в лучах угасающего заката им оставалось лишь одно: топать пешком по той же дороге, что привела их в город.
Горная тропа извивалась и сбивала ноги, а уж когда они свернули с тракта на просёлок, Ицю окончательно укрепился в мысли: дорогу в деревню нужно строить любой ценой.
Позже ночью в домике Лю Цзиняня горел свет. В комнате приятно потрескивала печурка. Линь Ицю, обессиленный за день, клевал носом, как вдруг его ошарашил суровый голос:
— Зачем нужно было идти пешком?!
— Так ведь рейсов больше не было...
— И всё равно! Можно же было...
— Ночь в гостинице — четыре рубля, за повозку тоже плати... Нынче за каждый шаг отдай копейку!
Вот уж воистину: нет денег, и богатырь бессилен.
— Вот вымостим дорогу, купим трактор — и прочь все эти мучения, с-сс!.. — Линь Ицю воодушевлённо делился мечтами, да так разгорячился, что от резкого движения поморщился от боли.
Лю Цзинянь тут же встревожился:
— Что такое? Иголка не задела?
— Нет-нет, всё в порядке.
— Не вертись. Будет тебе уроком, авось отучишься отхаживать по тридцать вёрст по горам.
Поворчать-то он поворчал, да только пальцы его, врачующие натёртые мозоли, стали отжимать ещё бережнее.
Пока Лю Цзинянь обрабатывал и протыкал мозоли, ночь окончательно вступила в свои права. У Линь Ицю слипались глаза, он смутно ощущал лишь ласковые прикосновения к гудящим стопам.
В полусне в его голове проплыла тоскливая мысль: «Будь неладен этот один-единственный выходной в неделю! Доживу ли я вообще до тех времён, когда введут два полноценных дня отдыха?.. Не дай бог стану первым низовым кадровиком в отряде Хунхэ, сгоревшим на работе...»
К середине апреля завершился очередной этап весеннего сева. Направив личный интерес или служебный расчёт, бригадир Чжу всё же дал добро на открытие артели в Люцзяцунь. Были поставлены два жёстких условия: во-первых, предприятие считается исключительно коллективной собственностью, никакой частной инициативы; во-вторых, отряд не выделит ни гроша и отказывается от любых финансовых гарантий.
В деревне многие роптали, считая бригадира чёрствым и бессердечным. Однако Линь Ицю прекрасно понимал мотивы Чжу Маошаня: тот просто ограждал себя от лишних рисков. И то, что бумагу вообще подписали, уже являлось огромной победой.
Возводить с нуля цеха было слишком долго, а терпкое предвкушение запуска артели не давало Ицю покоя. Не откладывая дело в долгий ящик, он присмотрел заброшенную усадьбу с просторным двором. По его просьбе образованная молодёжь навела там полный порядок. Затем Линь Ицю раздобыл крепкую доску и размашистым почерком вывел:
[Пищевой комбинат деревни Люцзя двенадцатого подзвена Хунхэ]
Когда вечером крестьяне возвращались с полей, вывеска тут же бросилась всем в глаза.
— Ван Цзяньцзюнь ещё когда баивал, будто у нас завод откроют, а оно и впрямь!
— И что, прямо вот так сразу за дело взялись?
— Да уж, бедновато выглядит...
— Чего уставились? — вмешался сельчанин, знавший подноготную. — Скажите спасибо нашим старостам, еле выбили разрешение! Начальство-то ни гроша не дало.
— Пищевой комбинат, вишь ты! А делать-то что собрались? Нам самим жрать нечего, неужто кто-то станет покупать нашу стряпню?
Толпа загремела хохотом. Никто не принял затею всерьёз: крестьяне решили, будто Лю Дабинь, едва разжившись властью, просто пыжится да изображает бурную деятельность.
Однако вскоре молва о пищевом комбинате в Люцзяцунь облетела весь производственный отряд Хунхэ. И только тогда люди ахнули: батюшки, да они ведь и впрямь вознамерились строить завод!
Линь Ицю времени не терял. Он тут же состряпал объявление, в котором призывал местных женщин в свободные от полевых работ часы собираться у Цзинь Айго для обучения варке желе из желудёвого крахмала.
Опыт проведения публичных занятий у него уже имелся, поэтому набор учениц и сама учёба прошли безупречно — гладко и без единой заминки.
К концу месяца наконец настала пора долгожданной церемонии награждения. По такому случаю Линь Ицю устроил настоящую сцену прямо на меже, разделявшей две деревни.
Народ подтягивался со всех сторон. Жители Ванцзятунь и Люцзяцунь, позабыв старые обиды и дрязги, толпились вокруг в предвкушении зрелища.
Ведущим торжества выступил новый староста подзвена Лю Дабинь — это было его первое официальное появление перед всей коммуной.
В отличие от Линь Ицю, умевшего увлечь слушателей, Дабинь подошёл к делу со всей партийной важностью. Он накатал речь аж на три листа и с солидным видом декламировал её до тех пор, пока зрители не начали откровенно клевать носом. Лишь уловив всеобщее уныние, он соизволил перейти к сути.
Ещё накануне на совете решили: из трёх главных наград одна обязана достаться звеньевым из Люцзяцунь, вторая — из Ванцзятунь, а главная, передовая — смешанной бригаде из обеих деревень, дабы подать добрый пример единения. Прочие номинации — «За усердие», «За дружбу» — предназначались группам, где преобладали старики, женщины да многодетные семьи.
Поскольку систему оценивания выстроили на балльной основе, вариантов для манёвра хватало с избытком. За три дня кропотливых подсчётов и согласований Лю Дабинь наконец скомпоновал итоговый список.
Помимо главных призов — сертификатов на семейные портреты в фотоателье семьи Линь, — победителям вручали алые вымпелы с вышитыми надписями: «За отличную работу», «За усердный труд», «За укрепление дружбы». Подарков вышло куда больше, чем рассчитывали люди.
В итоге абсолютно каждый остался доволен: решение посчитали честным и справедливым, так что даже проигравшие не таили обиды.
Когда награды раздали, на сцену вышли комсомольцы из агитбригады «В поисках мечты». Ребята исполнили несколько звонких песен и разыграли две сценки, окончательно разогрев публику.
Воспользовавшись суматохой, Лю Цзинянь шепнул на ухо Линь Ицю:
— Стольким семьям перепала бесплатная съёмка... Не ударит ли это по нашему фотоателье?
Ицю лишь загадочно улыбнулся:
— Ничуть. Любому заведению нужен поток людей. Открой мы фотоателье просто так — полгода бы прождали первого посетителя. А эта «первая ласточка» приведёт за собой любопытных. Где толпа — там и покупатель.
Он заговорщически подмигнул:
— К тому же у меня припрятано козырное оружие. Вот увидишь!