Во второй половине сентября, после полумесячной взбучки и относительного затишья, наступила самая горячая пора — осенняя жатва.
В обычные дни, когда работы в поле поменьше, на смену выходили к восьми утра, а после полудня — в час дня. За восьмичасовой рабочий день крепкий работник получал свои десять трудодней. В страду же распорядок ужесточался: собираться приходилось на час раньше, а уходить — на час позже. Зато сильные мужчины могли заработать до двенадцати трудодней, да и женщинам выпадало около восьми.
Деревенские жители сидеть без дела не привыкли. К тому же земли у деревни Лю хватало с лихвой, так что в поля народ начал подниматься едва ли не с четырёх утра.
Линь Ицю за две свои жизни — и прежнюю, и нынешнюю — отродясь не вставал в такую рань. Мысль о том, что теперь придётся делать это изо дня в день, навевала беспросветную тоску.
Сун Гоцин поспешил его утешить:
— Ничего, продержимся. Вот придёт зима, всё занесёт снегом по самую крышу — тогда при всём желании в поле не выберешься.
Пока умылись, позавтракали и дошли до тока, стрелки часов перевалили за половину шестого. Деревенские ждали городских образованных молодых людей давненько. Лю Дабинь, потерявший пост старосты, стоял среди крестьян. Он насупился, разглядывая прибывших городских, и явно рвался отпустить пару колкостей, но, помня, что заправляет всем теперь его племянник, лишь недовольно поджал губы.
Дождавшись, пока соберутся все, Лю Цзинянь перешёл к распределению работы.
На сей раз главным делом была уборка сои. Помимо неё требовалось убрать кукурузу, гаолян, кунжут и прочие мелочи. Провинция Хэйлунцзян славилась своими соевыми полями на всю страну. Соя считалась ключевой продовольственной культурой: из неё делали тофу, жмыхи, давили масло и варили соусы — знаменитая северная паста тоже готовилась из бобов.
В отличие от уборки пшеницы, осенняя жатва сои почти целиком держалась на людских руках, так что на поля выгнали всех мужчин без исключения — включая и исполняющего обязанности старосты Лю Цзиняня. Пожилым женщинам поручили работу на общественной кухне (в страду всех кормили из одного котла), молодым девчатам — перевозку собранного урожая, а малышню отправили собирать опавшие стручки и бобы.
Спецконтингент из перевоспитываемых отделили в особый отряд: часть из них отправили обновлять политические лозунги, а тех, кто помоложе и покрепче здоровьем, отрядили в поле наравне со всеми.
Линь Ицю, Чэнь Фэн и Ци Юаньчао попали в одну тройку. Получив инвентарь, они поплелись к выделенному наделу.
Солнце уже взошло, осветив бескрайний океан соевых полей. Едва взглянув на этот нескончаемый зелёный массив, Ицю почувствовал, как у него подгибаются колени. Он не умел толком работать в поле, да и с соей дела никогда не имел, поэтому оставалось лишь внимательно смотреть за местными и учиться на ходу.
К счастью, после недавних событий крестьяне относились к нему благожелательно. Все знали, что в отряд прибыл новый городской парень — смышлёный, видный, да к тому же вежливый и открытый к учёбе. Кто же откажется помочь такому?
Освоив нехитрую технику, Ицю взялся за дело. Он прекрасно понимал: деревенские — народ простой и трудолюбивый, всю жизнь зависящий от земли. Больше всего они презирали откровенных лентяев. Сегодня шёл первый день официальной страды, и если сплошать в самом начале, клеймо отлынивающего от работы прилипнет намертво, а отмыться от него потом будет ох как непросто.
В деревне Лю уборку начали рано, поэтому нормы пока не давили с жестокой силой, и утренний труд давался относительно легко.
Но даже при этом спина Ицю быстро дала о себе знать. От постоянного наклона в пояснице что-то глухо хрустело, хотя до полудня протянуть ещё удавалось.
В двенадцать часов прозвенел гонг к обеду. Народонаселение тут же бросило серпы и мотыги и ринулось к полевой кухне.
Ци Юаньчао сгрёб Линь Ицю за рукав и увлёк за собой, причитая:
— Народу тьма! Не поспеем — всё сожрут, останемся голодными!
Однако у котлов их ждало жестокое разочарование.
На обед давали тушёную капусту с тофу и стручковую фасоль с картошкой. Ни грамма мяса или хотя бы жира. Единственной отрадой служили кукурузные вовотоу — их разрешали брать без ограничений. Что поделать: деревня Лю богатством не отличалась.
Каков на вкус обед из общего котла — объяснять не надо. Остальные городские ребята к такой стряпне привыкли, но за две недели, пока кулинарил Ицю, их вкусы избаловались. Нынешняя баланда казалась им редкой дрянью.
Сун Гоцин со вздохом изрёк:
— Эх, правду говорят: к хорошему привыкаешь мгновенно, а вот отвыкать — настоящая мука.
Но выбора не было: впереди ждали ещё шесть часов каторжного труда.
Перекусить закончили к половине первого. На улице стоял невыносимый зной. По правилам, после получасового отдыха следовало снова выходить в поле — так повелось годами. Однако Лю Цзинянь, заметив пылающее от солнца лицо Линь Ицю и вспомнив, как тот выкладывался со всей душой с самого утра, никак не мог заставить себя отдавать команду. Помявшись, он объявил: час отдыха, сбор в час тридцать, а вечернюю смену продлят на полчаса.
Молодёжь встретила новость ликующими возгласами: целая передышка! Бывалые же земледельцы недовольно переглянулись и посмотрели на Лю Дабиня, ожидая, что бывший староста пресечёт этот произвол. Но Дабинь лишь смерил всех равнодушным взглядом и промолчал. Пусть он сам не одобрял поблажки племянника, авторитет молодого командира перед общиной подрывать не стал.
Ребята со всех ног помчались в общежитие, боясь потерять хоть минуту драгоценного отдыха. Никто не заботился об изяществе: сбросив заскорузлую обувь и вонючие портянки, они плашмя рухнули на нары. В комнате раскалилось, как в банном парнике, а спёртый воздух стремительно пропитался ядрёной смесью пота и душного перегара от грязных ног.
Линь Ицю брезгливо поморщился. Засыпать в такой душегубке не хотелось совершенно; лучше уж найти уголок с проточным воздухом. Прихватив полотенце, он отправился в сторону заднего склона.
Он помнил, что в леске за холмом есть небольшой пруд. Там можно было умыться и прилечь на большой плоский валун. Пусть камень и твёрдый, зато лесной ветерок в отсутствие вентиляторов был на вес золота.
В начале второго его полусонного растолкали и увлекли обратно на поля. Палящее солнце мгновенно выбило остатки хмельного сна, превратив мысли в сплошной кисель.
Ци Юаньчао, утирая со лба липкий пот краем рубахи, выдохнул со стоном:
— Ицю, братуха... как ты ещё держишься? Я сейчас прямо тут кости сложу...
Линь Ицю и сам работал из последних сил. Утром он ещё пытался учить товарища усердию, чтобы не позориться перед местными, но к обеду выдохся вчистую.
Переведя взгляд, он заметил Чэнь Чжэня, который непрерывно молча махал серпом. В душе Ицю вспыхнуло упрямое уважение: оба ведь барчуки из города, почему тот пашет и не скулит, а он должен сдаться?
Затем он посмотрел на Лю Цзиняня. Тот шёл напролом, как танк, выкашивая стебли сои с такой скоростью, словно работал за шестерых.
Вот уж воистину: сравнение — враг спокойствия.
Впрочем, Ицю подметил: временный староста не просто тупо махал инструментом. Увязав очередной сноп, он подмечал обстановку вокруг, фиксируя взгляд на тех, кто отлынивал. Ицю догадался: Лю Цзинянь берёт сачков на карандаш.
И его можно понять: парень пока не утверждён в должности окончательно, да и деревня кругом сплетена родственными связями — с ходу ломать через колено не с руки.
— Ты глянь на Чэнь Чжэня, глянь на старосту... Сам же вкалывает, пример подаёт, — сквозь силу проговорил Ицю.
Ци Юаньчао спрятался за соевыми кустами, плюхнулся на сухую землю и жалобно запричитал:
— Не с кем мне меряться! Ни с Чэнем, ни со старостой... Да я даже до Чэнь Фэна не дотягиваю!
Ицю и сам забыл, что Чэнь Фэн в своё время пешком оттопал трое суток через полстраны.
Выходило, что единственными недотёпами на этих полях оставались они с Ци Юаньчао. Остальные городские ребята, хоть и уступали в сноровке местным, за прошлые сезоны поднаторели, а девчата и вовсе работали слаженно, в едином ритме.
Они уступали даже девчонкам!
Эта мысль больно стеганула по мужскому самолюбию Ицю. Он же мужик, в конце концов! Как можно спускать флаг перед девушками?
Подхваченный приливом упрямой злости, он снова вгрызся серпом в сухие стебли.
Юаньчао с тоской посмотрел на него:
— Ицю, да брось ты... Слышь, а если я в обморок упаду, прокатит?
— Попробуй, — выдохнул Ицю, у которого едва хватало дыхания. Заметив, что к ним направляется Лю Цзинянь, он резко толканул приятеля ногой: — Вставай живо, староста идёт! Думаешь, он твой фальшивый обморок не раскусит?
Ци Юаньчао панически дёрнулся, но затекшие ноги подвели: парень потерял равновесие и грохнулся навзничь, подмяв под себя целый пласт соевых кустов.
Линь Ицю отвернулся. Он этого человека не знает.
— Что тут происходит? — раздался голосище Цзиняня.
Он вырос перед Ицю, высокий, широкоплечий, и своим мощным силуэтом заслонил его от палящего солнца. Лицо Ицю пылало малиновым огнём, а в глазах стоял мутный туман.
Ицю про себя чуть не замурчал: «О-о-о, какая благодать... Только бы не уходил, пусть постоит ещё немного!»
Заметив молчаливое оцепенение парня, Лю Цзинянь тревожно спросил:
— Ты как? Живой?
Подойдя ближе, он принёс с собой едва уловимый, чистый запах простого мыла.
«А ничего так... приятный запах...»
Мозги Ицю окончательно расплавились на солнцепёке, мысли путались и уносились в какие-то невероятные дебри.
Лю Цзинянь шагнул ближе, да случайно наступил на распластанного в грязи Юаньчао.
— Чего разлёгся? — нахмурился он.
Нагнувшись, чтобы вытянуть бедную жертву за шиворот, староста снова открыл Ицю палящим лучам.
«Чёрт! Где моя тень?!»
Юаньчао мгновенно вскочил на четвереньки и замахал руками:
— Я не сачкую, честно! Уже работаю!
Цзинянь, конечно же, раскусил эти детские ужимки, но цепляться по мелочам не стал.
Он снова повернулся к Ицю:
— Не перегрелся?
— Да так... терпимо, — еле промямлил тот.
— Воды пить будешь?
— Буду.
Лю Цзинянь снял с плеча армейскую флягу в зелёном чехле и протянул ему.
Ицю жадно припал к горлышку, заглатывая воду крупными глотками.
Лишь опустошив флягу, он почувствовал, как проясняется в голове. И тут же вспомнил свои недавние дурацкие мысли про тень и мыльный запах.
«Ё-моё... О чём это я сейчас думал?!»