Весь день Линь Ицю не находил себе места. Он снова и снова перебирал в голове слова, мысленно выстраивая предстоящий разговор с Лю Цзинянем. Однако, как ни оттягивай неизбежное, смотреть правде в глаза всё равно придётся. Освободившись после работы, Ицю, с трудом заставляя себя делать каждый шаг, всё же поплёлся к дому Цзиняня.
На канском столике в комнате уже стояли миска с едой и похлёбка. Увидев это, Линь Ицю смутился ещё сильнее:
— Ты уже и ужин приготовил?
— Угу. Садись есть.
Ицю приподнял крышку, накрывавшую миску, и удивлённо ахнул:
— Мясо?
Заметив на его лице улыбку, Лю Цзинянь и сам повеселел:
— Дикий кролик.
— Где добыл?
— В лесу, пока ходил днём. Половину отнёс учителю, а вторую оставил нам.
Линь Ицю давно ничего не слышал о Се Чуньшане, потому не удержался от вопроса:
— Как здоровье учителя Се?
При упоминании наставника взгляд Цзиняня заметно потеплел:
— Поболеет немного да отойдёт, ничего серьёзного. Сейчас ему поручили писать лозунги на стенах да учить Цитатник Мао Цзэдуна — работа непыльная, справляется.
— А... домашним ты мясо отнёс? — Ицю всё же чувствовал некую неловкость, уплетая такое угощение вдвоём.
Лю Цзинянь отмахнулся с безучастным видом:
— Им такое без надобности.
«Вот же язык мой — вечно ляпну не к месту», — мысленно выругал себя Ицю, дав зарок впредь не касаться этой темы.
К счастью, Цзинянь не придал его словам значения и принялся заботливо выбирать для него лучшие кусочки. Вообще-то дичь без должной обработки отдаёт душком, но в их скудных условиях выбирать не приходилось. Крольчатина оказалась сочной, с прослойками жира: стоило надкусить — и во рту буквально взрывался насыщенный сок, полностью заглушая сыроватый запах.
— М-м-м, до чего же вкусно! Прелесть! — промычал Ицю с набитым ртом.
— Потише ты... жуй спокойно, — ответил Цзинянь, едва сдерживая улыбку при виде перемазанных жиром губ собеседника.
Глядя, как Линь Ицю от удовольствия щурит глаза и уплетает за обе щеки, Лю Цзинянь ощутил, как по телу разливается глухое, тёплое удовлетворение. Это чувство не имело ничего общего с тем, что он испытывал раньше, когда относил еду родным. Здесь, напротив, человек радовался от чистого сердца, не скрывая эмоций.
Ицю убрал с подбородка капли жира, выглядя сытым и довольным, точно кот, дорвавшийся до сметаны:
— Я попросил дядю Цзиня привезти кое-какие специи, когда он поедет с товаром.
В основном он заказывал зиру, молотый перец, сычуаньский перец, анис, корицу, всяческие соусы вроде соевой пасты и, конечно, глутамат натрия. В те годы глутамат уже появлялся, но достать его было почти невозможно. Вся эта закупка обошлась Ицю в добрых три десятка юаней.
Раньше Линь Ицю порывался платить за еду, но Цзинянь наотрез отказался брать деньги. Не желая быть обузой, Ицю вспомнил о Цзинь Айго, который часто ездил в разъезды и тайком подрабатывал доставкой дефицита за небольшую плату. А поскольку Ицю когда-то спас его семью, дядя Цзинь с радостью согласился помочь. Специи пригодились бы не только для кустарного производства желе из желудёвого крахмала, но и в повседневной стряпне — да хотя бы для будущих походов в тайгу вместе с Цзинянем.
Мысль о желе из желудёвого крахмала напомнила Ицю, что настало время чистосердечного признания. Он доел без прежнего аппетита, порываясь помочь Цзиняню убрать со стола, но тот решительно отодвинул его руки и вымыл посуду сам.
Закончив с делами, они вышли из дома и устроились в прохладной тени деревьев на краю леса.
Проведя весь день в душевных терзаниях, Ицю теперь совсем не боялся. Он решил выложить всё прямо, без хождения вокруг да около:
— Не буду юлить. На самом деле я хочу продавать это желе. Городская молодёжь на ферме выбивается из сил, жизнь у ребят беспросветная. Все молодые, а в день ни капли жира не видят... Барак прохудился, как в нём зимовать — ума не приложу, а сверху ни юаня не выделяют. Нам остаётся рассчитывать только на себя.
— Я заметил, что другие производственные бригады завели подсобные промыслы, вот и подумал: чем мы хуже? Жёлуди — общая собственность деревни, работать мы будем артелью, так что никакой частной торговли тут нет. В подрыве устоев социализма нас не обвинят.
— Если удастся заработать, часть денег пойдёт комсомольцам, а остальное сдадим в деревенскую казну... Вот вам и пополнение бюджета. Я рассчитываю, что молодёжный отряд задаст почин, а там, глядишь, и вся деревня подтянется к промыслу.
Первый шаг был сделан, и дальнейшие слова потекли сами собой:
— Я всё обдумал. У нашей деревни есть естественное преимущество: мы живём у самого леса, так почему бы не пользоваться его дарами? Если перебиваться одним земледелием, мы из бедности вовек не выберемся. Жёлуди да орехи — обычный лесной промысел, та же сельхозпродукция. Это не какой-то редкий деликатес, так что ни под контрабанду, ни под классовый урон наша затея не подпадает. Из этого сырья вполне можно делать пищевые полуфабрикаты. А если дело пойдёт — откроем полноценный пищевой комбинат! И людям больше не придётся ломать головы, как вырваться на заработки в город. Что скажешь?
Задав главный вопрос, Линь Ицю всё же затаил дыхание. В ушах человека той эпохи его речи звучали как несбыточные сказки.
Сейчас Лю Цзинянь был для него не просто соседом по нарам, а строгим экзаменатором. Если он воспротивится, все труды пойдут прахом.
Однако Цзинянь, казалось, ничуть не удивился. Он взглянул на Ицю спокойно и ровно:
— Я догадывался. Хотя не думал, что ты замахнёшься так высоко — аж на целый комбинат... Впрочем, ты слов на ветер не бросаешь. Раз уж взялся за дело, значит, у тебя в голове уже есть готовый план.
— Так ты всё знал? От тебя, похоже, вообще ничего не скроешь, — облегчённо вздохнул Ицю, вспомнив, как Цзинянь насквозь раскусил его желание устроиться учителем.
Он всё понимал, но молчал. Почему? Неужели думал, что Ицю от него таится?
Что ж, поначалу так оно и было.
Линь Ицю невольно потёр кончик носа — верный знак того, что ему стало неловко.
Этот жест не укрылся от внимательного взгляда Цзиняня. Поняв его состояние, он сам попытался разрядить обстановку:
— У тебя свои причины, я всё понимаю.
В конце концов, приезжие комсомольцы были для него своими, а сам Цзинянь — чужаком.
Фраза прозвучала буднично, но Ицю уловил в ней затаённую горечь. Сердце его сжалось от жалости, и строптивость мгновенно испарилась:
— Эх, брат Цзинянь... Обещаю, больше такого не повторится. Впредь я буду советоваться с тобой по любому поводу, идёт?
Встретившись с этим сияющим, открытым взглядом и услышав доверительное «брат Цзинянь», Лю Цзинянь почувствовал, как слабеет его решимость. Словно под гипнозом, он выдохнул:
— Идёт.
— А ты уже решил, как будешь сбывать готовую продукцию?
Дело налаживалось! Линь Ицю мгновенно воодушевился:
— Само собой!
Цзинянь слегка опешил. Сознание того, что он ничем не может помочь в этом вопросе, отозвалось лёгкой пустотой в груди.
— И как же?
— Для начала наведу справки в местном заготовительном пункте — у них постоянный сбыт. Торговые центры в посёлке и уездном городе тоже подойдут.
— Сельмаг у нас маленький, много не возьмёт, да и ездить туда далеко. Объезжать каждую лавку по отдельности — уйдёт куча времени и сил. Что до посёлка и уезда... будь Ван Гэньшэн посговорчивее, он мог бы замолвить слово, но вряд ли этот старый лис захочет брать на себя ответственность.
Цзинянь ещё смягчил выражения. Ван Гэньшэн — известная дрянь, разве станет он спокойно смотреть, как Люцзяцунь богатеет? За радость будет, если палки в колёса ставить не начнёт.
— Поэтому от него всё придётся держать в тайне. Но у меня есть и третий вариант.
— Третий?
Ицю лукаво улыбнулся:
— Чёрный рынок!
— Не смотри на меня так. Пускай государство и запрещает частную торговлю, но на всякий запрет есть обходные пути. Где законы бессильны, там расцветает подпольная торговля. У каждого города свои правила выживания.
Лю Цзинянь тихо усмехнулся:
— Раз сам говоришь, что рынок чёрный, думаешь, его так просто найти?
Ицю расслабился, услышав его смешок:
— Судя по твоему тону, ты знаешь, где он?
Цзинянь кивнул:
— В Пинцзыгоу есть точка, но совсем мелкая, да и работают набегами — оглядываются на облавы. А вот в Маоюане рынок постоянный. Торгуют по первому и пятнадцатому числам каждого месяца, иногда и в другие дни открываются.
— В уезде получше будет: и народу больше, и возможностей. Ван Сяоцзюнь сказывал, что после праздника Гоцин заместитель бригадира поедет в уездный центр. Я напрошусь с ним!
Как-никак, сейчас Ицю числился бухгалтером и отвечал за всю наличность отряда. Завхоз и шаг сделать не сможет без своего «кошелька»!
— Ты собрался один идти на чёрный рынок? С ума сошёл?! — отрезал Цзинянь. Но, почуяв, что перегнул палку, тут же смягчил тон: — Ты хоть представляешь, что за люд там собирается? Там у каждого второго ствол за пазухой, отпетые отморозки!
— Ну, это крайний случай. Может, и не придётся туда лезть, — пошёл на попятную Ицю. Товар ещё не готов, у самого уверенности не густо.
— Наши деревни — что Лю, что Ван — из века в век нищенствовали. Мой дядя хотел вытащить людей из нужды, да сил не хватило... Я не унаследовал его место, но всё, что в моих силах сделать для тебя... для общего блага — я сделаю. Что бы ни случилось, ты должен делиться со мной.
— А о продовольствии не переживай, делай своё дело. Ван Гэньшэна я беру на себя.
Слова Цзиняня тронули Линь Ицю до глубины души. С самого первого дня в деревне никто не проявлял к нему столько заботы, сколько Лю Цзинянь. Внешне суровый и молчаливый, в решительный момент он всегда первым подставлял плечо!
Кабы не место и время, Ицю, ей-богу, предложил бы ему побрататься!
Цзинянь и не подозревал о ходе его мыслей — узнай он, у него бы уши от досады завяли.
Вспомнив о предстоящих делах, Ицю решил затронуть ещё одну тему:
— Кстати, о дежурстве в лесу... На противопожарный патруль я пойду с тобой!
Ещё минуту назад мягкий и уступчивый Цзинянь мгновенно изменился в лице:
— В чём угодно уступлю, но только не в этом! Это слишком опасно!
Когда Цзинянь хмурил брови, вид у него становился довольно грозным. В самый первый день Ицю от этого взгляда действительно оробел, но за прошедшее время успел изучить соседа досконально и знал: перед ним самый настоящий бумажный тигр.
Раскрывать настоящую причину — желание наладить связи с работниками госхоза — Ицю не мог, потому пришлось импровизировать:
— Я слышал, там будут люди с Фермы 875. У них ведь есть своё лесничество! Вдруг наше производство разрастётся, и они станут нашими поставщиками? Нужно заранее наводить мосты!
Цзинянь окончательно выбился из сил под этим напором:
— Ты из-за своего промысла совсем головой ринулся? Жизнь не дорога?
— А сам-то? Тебе, значит, можно жизнью рисковать? — парировал Ицю.
Цзинянь вздохнул:
— Мы в разном положении.
— И чем же мы разнимся? — Ицю вознамерился докопаться до истины.
Цзинянь отвёл взгляд:
— Я... я из изгоев. Разве нас можно сравнивать?
Он запнулся и сник:
— Забудь. Ничем.
— Раз ничем, значит, берёшь меня с собой! Брат Цзинянь, я же к тебе как к родному! — Ицю уставился на него чистыми, влажными глазами. В детстве этот трюк безотказно срабатывал на родичах, когда нужно было выпросить желаемое.
Цзинянь чуть было не поддался.
— Слушай, а сколько тебе лет? Я даже не спрашивал никогда. Вдруг я зря тебя старшим кличу?
— Девятнадцать. После Нового года двадцать стукнет.
— Всего девятнадцать?! — поразился Ицю. Выходит, они ровесники!
— А что, старым выгляжу?
— Да нет, что ты! Брат Цзинянь у нас статный, видный, настоящий богатырь... — соловьём разлился Ицю, не скупясь на похвалы.
Цзинянь прекрасно понимал, что у этого паренька язык подвешен без костей, и на душе было одновременно досадно и сладко. Точно так же он в своё время вскружил голову секретарю Хао... Но как ни держи себя в руках, а слышать такое было безумно приятно.
Выговорившись, они откинулись на траву, устремив взгляды в небо. Каждый погрузился в собственные мысли, но возникшее молчание не давило — напротив, в нём царил редкий уют.
Лю Цзинянь не удержался от тихой ухмылки:
— Ты целый день крутишься как белка в колесе... И стараешься куда больше, чем я, хоть староста тут вроде как я.