Остановившись у входа в барак для образованной молодёжи, Лю Цзинянь замер. Линь Ицю вынужден был замкнуть шаг вслед за ним.
Глубоко вдохнув прохладный ночной воздух, Лю Цзинянь повернулся к нему. На лице его застыла непривычная, строгая торжественность:
— За всё, что произошло сегодня… огромное спасибо. Не вмешайся ты — всё могло закончиться катастрофой. Товарищ Линь, я перед тобой в неоплатном долгу. Если что-то понадобится — только скажи. Сделаю всё, что в моих силах.
Они стояли под чистым лунным светом, молча рассматривая друг друга. Лю Цзинянь возвышался почти на полголовы: сбитый, раздавшийся в плечах, закалённый годами беспрерывного крестьянского труда под палящим солнцем. Загар лёг на его кожу густым бронзовым оттенком, а резкие черты лица казались высеченными из камня. Внимательные, вспыхивавшие живым огнём глаза въедливо впились в Линь Ицю — точно хищник, выслеживающий добычу в ночной тиши.
Линь Ицю отводить взгляд не стал. Заметив этот прямейший ответный прицел, Лю Цзинянь чуть наклонил голову, принимая позу сдержанной уступчивости.
Это мгновенное смирение… странно взбудоражило. В груди колыхнулся едва уловимый азарт — желание подчинить.
Отнекиваться и рассыпаться в дежурных любезностях Линь Ицю не собирался. На бескорыстного альтруиста он не тянул, а пробыть в Люцзяцунь ему предстояло далеко не один год. Надежный человек под рукой лишним не бывает. Поэтому он лишь сдержанно кивнул.
Жизнь за жизнь? Это уж чересчур. А вот от более прозаической услуги он бы не отказался.
Раз уж парень сам предложил… не выставить ли ему какое-нибудь нескромное условие? Скажем, напроситься к нему в дом на готовые хлеба?
Поразмыслив мгновение, Линь Ицю мысленно качнул головой: у того полная изба родни, приткнуться туда — только лишние хлопоты себе навешать.
Попрощавшись, Линь Ицю наощупь пробрался в тёмную комнату общежития и попытался бесшумно скользнуть под одеяло. Но едва он лег, как из мрака донёсся шепот:
— Ицю, ты?
Линь Ицю аж вздрогнул. Узнав голос, он тихо переспросил:
— Брат Сун?
Из темноты поднялась фигура Сун Гоцина. Увидев приятеля целым и невредимым, тот облегчённо выдохнул:
— Вышел до ветра, глядь — постель пустая. Чуть с ума не сошёл! Куда тебя понесло среди ночи?
Линь Ицю понимал: рассказывать о тайной вылазке к коровнику не стоит. Поэтому небрежно отмахнулся — мол, соседи так храпели, что заснуть не вышло.
Сун Гоцин легко проглотил объяснение. Кому в голову придёт, что новичок, впервые ступивший на эту землю, решится глухой ночью в одиночку отправиться к баракам репрессированных?
— Больше так не делай, — предостерёг он. — В деревню порой дикие кабаны забредают, а фонарей в округе нет. Загремишь в овраг, переломаешь кости — ни врачей, ни фельдшерского пункта поблизости. Беречь себя надо.
— Понял-понял, буду осторожнее.
— Ладно, время к рассвету, ложись.
Сун Гоцин повернулся к койке.
Линь Ицю смежил веки, но сон не шёл. В голове крутился калейдоскоп ночных событий, а в финале неизменно всплывали эти тёмные, цепкие глаза Лю Цзиняня.
Не удержавшись, Линь Ицю нарушил тишину:
— Брат Сун… Как думаешь, реально напроситься на постой к кому-нибудь из местных?
Сун Гоцин аж приподнялся на кровати:
— И ты туда же?
— В смысле?
— Понятное дело, у деревенских и кормушка сытнее, и крыша не течёт, не то что в нашем бараке. Только я ж тебе говорил: в Люцзяцунь к городским парням относятся настороженно. Можешь даже не пытаться, всё одно укажут на дверь. Проще дождаться, пока наверх отчёт уйдёт да нам на нормальное жильё денег выделят…
— Я слышал, у племянника старосты — Лю Цзиняня — самое зажиточное хозяйство. Правда или врут?
Сун Гоцин нахмурился и сел на койке:
— Это кто тебе наплёл?
— А что такое?
— Не юли! Я в этой глуши не один год лямку тяну, а ты только с поезда сошёл и уже такие детали знаешь. Откуда надуло? Ну-ка выкладывай!
Линь Ицю пришлось сознаться:
— Ван Сяоцзюнь, который мне чемодан помогал нести, по дороге обмолвился.
— Ха! Нашёл кому верить! Скалозуб и интриган. Да и бригадир их, Ван этот — фрукт ещё тот, вся их ротня одним миром мазана. Запомни: из деревни Ванцзятунь честных людей не жди, держись от них подальше.
Сун Гоцин явно питал к Ванцзятуню давнюю и глубокую неприязнь.
— Повезло тебе, что ко мне сперва пришёл. А пошёл бы напролом к старосте — с потрохами бы съели!
Линь Ицю оживился:
— Это почему же?
— О, попал ты по адресу. Во всём общежитии про эту историю только я да пара стариков слышали. Правда там или вымысел — бог весть, за что купил, за то и продаю. Только языком не мели потом.
Линь Ицю приподнялся на локтях, приготовившись слушать.
— Отец Лю Цзиняня — старший брат нашего старосты, так что они и впрямь родня. И живут они по деревенским меркам богато — что есть, то есть. Мясо на столе не пару раз в год видят, а куда чаще. В семье пятеро сыновей. Старший лет десять назад в армию ушёл, да так и канул — недавно пришли бумаги, что пал смертью храбрых.
— Вот как… — подал голос Линь Ицю. В оригинальном романе, который он помнил, про старшего брата не упоминалось вовсе.
— Угу. Сколь живу тут, старшего в глаза не видел. Второй у них в детстве от горячки мозгами подвинулся, умом как семилетний ребёнок: из дома носа не кажет, только в поле вкалывает. Третьему после гибели старшего улыбнулась удача — коммуна по его рекомендации на механический завод отправила. Теперь в городе при должности, десятки юаней в месяц гребёт. А сам Лю Цзинянь — четвёртый.
Линь Ицю мысленно кивнул: в те годы заводские рабочие на Северо-Востоке жили куда сытнее и надежнее, чем работяги на мукомольнях да текстильных фабриках, где вкалывали его собственные родители. Неудивительно, что семейство Лю выделялось из общей массы.
— Есть у них ещё старшая сестра, Лю Пинпин. Ей уж под тридцать, а всё в девках сидит… И вот тут начинается самое интересное: пятому мальчишке всего лет восемь. Разница с Лю Цзинянем — больше десяти лет! Каково, а? Мать их всем в уши ссала, мол, на старости лет бог ребёночка послал.
Сун Гоцин сдавленно усмехнулся.
— А на деле?
— А на деле в деревне болтают совсем другое. В шестьдесят шестом году у них в доме жил один из первых чжицинов. Ну и согрешила с ним Лю Пинпин. Парня и след простыл, а девка понесла. Чтобы грех прикрыть да имя семьи не позорить, младенца на мать переписали.
— Как это выплыло?
— Да как всегда. Мать его делала вид, будто беременна, дома крылась. А при родах кровотечение началось страшное, пришлось повитуху кликать. Бабы и увидели, кто на самом деле на сносях лежала! Дело, конечно, замяли, но шила в мешке не утаишь. Молодые чжицины про это не знают, а старики помнят. Так что заявиться к ним в дом со стороны да проситься на постой — всё равно что на мозоль наступить. Правда это или навет, а дурной слух за ними тянется. Пятеро мужиков в избе, и все холостяки — свахи к ним и ногой не ступают! И семейка непростая, и деревни наши на отшибе глухом. Какая дура сюда пойдёт?
Линь Ицю вспомнил сюжет исходной новеллы. Действительно! Когда главная героиня попала в деревню, именно этой старшей сестре, Лю Пинпин, она первой протянула руку помощи — помогла встать на ноги, оформить собственный угол, а после примирила с сыном.
Значит, слухи не врали.
В семидесятые годы внебрачный ребёнок в глухой провинции — это клеймо на всю жизнь. Мать Лю Цзиняня пошла на обман из слепой материнской любви, желая спасти дочь. Неудивительно, что местные жители с такой ненавистью и подозрительностью относились к приезжим парням-городским: один уже сломал жизнь их деревенской девчонке.
А Ван Сяоцзюнь из соседней Ванцзятунь подталкивал его, Линь Ицю, прямо в эту мышеловку! Сволочь какая. Хитрый ход — столкнуть лбами городского чжицина и верхушку Люцзяцунь.
— Ну и гад… — тихо бросил Линь Ицю.
— То-то же! Ладно, спать пора, а то завтра на работу не встанем.
Сун Гоцин затих и вскоре захрапел.
* * *
Тем временем Лю Цзинянь под покровом ночи подошёл к собственному двору.
Заглянув через невысокую глинобитную ограду, он увидел погружённый во тьму дом. Хотя он и так знал, что все спят, в душе всё равно опустилась привычная холодная тяжесть.
Усадьба семьи Лю представляла собой типичную для северных деревень постройку: добротная изба с двумя симметричными пристройками-флигелями, формирующими букву «П». В стороне ютились курятник, сарай да бревенчатый отхожий промысел. Просторный двор огибали аккуратные грядки личного огорода, где мать бережно выхаживала овощи.
Не зажигая огня, Лю Цзинянь привычно миновал огород, прошёл к кухне и достал из бумажного свёртка пышущий телом паровушку-баоцзы, намереваясь оставить его в тёплом котле.
В этот момент дверь кухни бесшумно приоткрылась, и на пороге возникла высокая женская фигура.
Увидев его, Лю Пинпин прижала руку к груди и с досадой прошипела:
— Тьфу ты, испугал! Чего во тьме шарахаешься без огня? Я уж думала, воры забрались!
Лю Цзинянь криво ухмыльнулся. В глухой темноте его смех прозвучал сухо и отчуждённо:
— Воры? В наш-то дом? Кому мы сдались?
Женщина осеклась, но тут же перевела разговор:
— Ты чего вернулся-то среди ночи?
— В бригаде баоцзы давали. Принёс Сяочжао.
— Да ну? — Глаза женщины блеснули. Она выхватила свёрток из его рук, развернула и нахмурилась: — А чего один? Говорили же, по два на руки выдавали!
— А сам я поесть не могу?
Лю Пинпин поняла, что сморозила лишнее, и поспешно умилостивилась:
— Можешь, отчего же… Ладно, Сяочжао завтра обрадуется, как увидит мясную булку.
— Сам решай. Я ухожу.
Лю Цзинянь развернулся к выходу.
— Эй! Ты чего, дома спать не останешься?
— К старшему брату в избу пойду.
— Да мы же толком и не поговорили! Лю Цзинянь!
Не слушая её причитаний, Лю Цзинянь шагнул за порог и с глухим стуком захлопнул тяжёлую деревянную дверь, отрезая от себя её звонкий голос.
На улице стояла звонкая ночная тишина. Идя по хрустящей пыли, Лю Цзинянь мысленно закончил несказанную фразу:
«Это место давным-давно перестало быть моим домом».