Успех пирогов с фундуком превзошёл все ожидания Линь Ицю. Начиная с сентября лишь из одного Шанхая ежемесячно приходили заказы на сотни цзиней — и это не считая прочих товаров и поставок в другие регионы.
Из-за возросшего спроса производственному отряду пришлось снова расширять цеха на пищевом комбинате.
В результате рабочие руки в деревнях Ван и Лю оказались в остром дефиците, так что предприятию впервые пришлось объявить набор сотрудников со стороны.
Деревня Люцзя хоть и ютилась в глуши, но её староста, Лю Дабинь, каждый месяц исправно ездил на районные собрания. Успехи двенадцатого подзвена разворачивались на глазах у соседних бригад, и сказать, что те им не завидовали, было бы откровенным враньём.
Подумать только: подсобное производство открылось совсем недавно, а уже через пару месяцев они купили трактор, а теперь и вовсе взялись за строительство дороги!
Едва пронёсся слух, что двенадцатое подзвено набирает рабочих — да ещё и с бесплатным жильём, питанием и ежедневной выплатой по пятьдесят цзяо, — как из окрестных деревень хлынули женщины. Очередь без всякого преувеличения растянулась от проходной фабрики до самого въезда в деревню.
Однако критерии отбора в подзвене установили суровые: возраст от восемнадцати до сорока пяти лет, крепкое здоровье без заразных болезней, строгое соблюдение гигиены, да ещё и начальное образование крайне приветствовалось.
Подобные требования сразу отсеяли добрую половину кандидаток. Впрочем, руководство отряда ничуть не жалело: дело-то касалось продовольствия, а желающим закрепиться на рынке всерьёз и ненадолго расслабляться в вопросах санитарии недопустимо. Всеми вопросами обучения и адаптации новых работниц после зачисления занялся Чэнь Фэн.
К концу октября дорога, соединяющая деревни Ван и Лю с внешним миром, была официально завершена.
А под конец декабря двенадцатое подзвено оформило ещё один заём и обзавелось собственным грузовиком.
Жизнь стремительно налаживалась.
Ложкой дёгтя во всём этом оставалось лишь то, что Линь Ицю так и не получил ответного письма от матери.
Переживая за Чжан Дуншаня, Ицю раз за разом навещал его. Поначалу частые визиты Линь Ицю сеяли смущение среди участников агитбригады, но со временем все пригляделись и привыкли.
Впрочем, из-за этих визитов поползли сплетни. Поговаривали, будто он положил глаз на кого-то из артисток, а к Дуншаню ходит лишь для отвода глаз — ну что интересного, в самом деле, парень может найти в обществе другого парня?
Человек, которого он любил?
Его любимый и так находился рядом, день и ночь перед глазами.
И Линь Ицю, и Лю Цзинянь прекрасно всё понимали, а потому не оправдывались, лишь посмеивались над людскими слухами.
Агитбригада тем временем расширялась. В неё входили уже не только комсомольцы из числа прибывшей городской молодёжи, но и деревенские жители, искренне увлечённые сценой. Труппа пополнилась артистами самых разных возрастов, что сделало постановки гораздо живописнее и глубже.
Спектакли «Возвращение Сунь Динбао в деревню», «Седовласая девушка», «Чэнь Сань устраивает переполох на чайной плантации», а также новые пьесы, миниатюры и концертные номера пользовались огромным успехом у местной публики.
Каждое первое и пятнадцатое число месяца агитбригаду наперебой приглашали соседние отряды. Городская молодёжь процветала, да и у Чжан Дуншаня, заведовавшего завхозной частью, жизнь заметно наладилась. Дни полуголодного существования канули в прошлое.
В конце года Линь Ицю наконец получил долгожданное письмо из Усяня.
С тяжёлым, противоречивым чувством он дочитал послание до конца, не в силах разобрать, что именно испытывает.
Лю Цзинянь с тревогой спросил:
— Что там?
Линь Ицю поколебался, но всё же ответил:
— Две новости: одна хорошая, одна плохая. С какой начать?
Лю Цзинянь понимал, насколько это важно. Подумав немного, он проговорил:
— Давай сначала хорошую.
— Хорошая состоит в том, что мама процентов на восемьдесят уверена: Чжан Дуншань — её пропавший сын. И вдобавок она подробно описала всю правду о моём происхождении.
Тайна рождения, долгие годы тяготившая Линь Ицю, наконец рассеялась.
— А плохая?..
— А плохая в том, что я понятия не имею, живы ли ещё мои настоящие родители, братья и сёстры... — На этих словах Ицю тяжело вздохнул.
В оригинальном романе о судьбе такого незначительного персонажа, как Линь Ицю, не говорилось ни слова. Прежде он и не надеялся узнать правду, но теперь, когда завеса тайны приподнялась, чувствовал себя выбитым из колеи. Ему было жаль прежнего владельца этого тела: тот всей душой стремился вырваться из семьи Линь, найти родных... Если бы тот парень не погиб, то именно сегодня получил бы ответ на мучившие его вопросы.
Впрочем, к чему пустые «если»? Без его появления сюжет развивался бы по канону, и судьба оригинала едва ли сложилась бы благополучно. А так он, по крайней мере, переписал жизнь многих членов семьи Линь.
Позже Линь Ицю полностью пересказал всю историю Лю Цзиняню.
Лю Цзинянь задумчиво рассудил:
— Не думаю, что они погибли. Раз твоя родня обладала таким влиянием и возможностями, у них наверняка найдутся способы уцелеть.
— Жаль только, сейчас никуда не вырвешься... — вздохнул Ицю. Ему оставалось лишь сидеть безвыездно в крошечном мире деревни Люцзя.
Прежний хозяин тела действительно происходил родом из столицы. Его мать носила редкую фамилию Лу и была выходицей из знатного рода Усяня — Ицю сразу вспомнил заброшенную могилу, к которой мать Линь водила его перед поездкой на Северо-Восток. Если догадки верны, там покоились родные двоюродные дедушка и бабушка оригинального тела.
Двоюродный дедушка являлся известным в тех краях помещиком и меценатом, а мукомольный завод, где работал отец Линь, принадлежал именно ему.
Тридцать с лишним лет назад родная мать прежнего Линь Ицю вышла замуж и уехала в Пекин.
Семья Линь в те времена переживала не лучшие дни: обедневшая родовитая родня едва перебивалась с хлеба на воду, обрабатывая лоскутки земли. Вдобавок старший сын Линей страдал полиомиелитом, и на его лечение требовались огромные деньги.
Находясь на сносях, настоящая мать Ицю приехала в Усянь на сохранение. Из-за преждевременных родов и преклонного возраста у неё не выработалось молоко, поэтому срочно потребовалась кормилица — благонравная, из чистой семьи.
Чжан Сюфан идеально подошла на эту роль.
Узнав, что род её мужа в прошлом давал уезду учёных-сюцаев, а сама Сюфан только что родила здорового ребёнка и хороша собой, двоюродный дедушка лично навестил семейство Линь с предложением.
Ради заработка Чжан Сюфан согласилась.
Оставив грудного первенца, неразумную дочку, слабых близнецов и тяжелобольного сына, она ушла работать в дом Лу.
Желая сгладить разлуку с близкими, старик Лу не только платил щедрое жалование, но и устроил свёкра со свекровью Сюфан на свой мукомольный завод, а её брату помог зацепиться на кирпичном заводе.
Когда обстановка в Пекине улеглась, барышня решила вернуться в столицу и забрала Сюфан с собой. Та не смогла расстаться с младшим сыном — да и семья Линь едва сводила концы с концами, — поэтому в виде исключения ей позволили взять с собой младенца Линь Дуна (Чжан Дуншаня).
Кто же знал, что это доброе дело обернётся началом всех бед семьи Линь.
Вскоре после отъезда Сюфан один из близнецов, девочка Цюни, тяжело заболела и умерла. А ещё через год из-за недосмотра — Сюфан заигралась с маленьким барчуком и зазевалась — уже ходивший годовалый Линь Дун попал в руки торговцев людьми.
Потеря подкосила мать Линь. Хозяева, чувствуя свою вину, подняли все связи на поиски ребёнка.
В письме мать Линь писала:
«Семья Чжоу поступила со мной по-человечески. Когда я привезла Дундуна, твои настоящие родители разрешили растить вас вместе. Ты ел и носил то же самое, что и барчук. Твой отец посчитал наши деревенские имена нескладными и сам дал вам новые.
В пропасти Дундуна виновата лишь я... В те дни на поиски подняли едва ли не всю столичную полицию, но зацепок не нашлось. Похитители действовали нагло — за одну неделю утащили несколько десятков детей!
Полиция боялась спугнуть бандитов, чтобы те не причинили вреда крохам... В столице тогда царила смута, твой отец разрывался между службой и поисками. Опасаясь, что стражи порядка будут работать спустя рукава, он повсюду заявлял, будто пропал его собственный сын. Но Дундуна так и не нашли... Позже из участка шепнули, будто в лесу нашли детское тельце. Я была уверена, что мой мальчик погиб.
А потом грянула беда. Семья Чжоу попала под удар и разорилась, всех арестовали. Нас, слуг, не тронули и выгнали на улицу, но перед этим твой отец передал тебя мне и велел увозить в Усянь. Об этом знали только он и я — даже твоя настоящая мать и старшие братья с сёстрами думали, что ты сгинул...
Вся семья Линь до сих пор ни о чём не догадывается. Я боялась, что тайна откроется, чувствовала вину перед твоим отцом и хотела родить ему здорового ребёнка, но здоровье не позволило — так на свет появилась слабенькая Дунни.
Глицинии, о которых ты спрашивал, действительно росли во дворе усадьбы Чжоу. В сезон они цвели так пышно и красиво! Твои родители были образованными людьми, и в дом часто приходили студенты университетов, чтобы побеседовать о поэзии и старине...
Ицю, сынок, твои настоящие родители были ко мне невероятно добры, а твои дедушка с бабушкой стали спасителями для семьи Линь. Я растила тебя как родного. Все эти годы я мучилась угрызениями совести, но ни разу не пожалела, что вырастила тебя... Кем бы ни был Чжан Дуншань, ты навсегда останешься моим любимым сыном, и наша связь никогда не порвётся».
Сглатывая слёзы, Линь Ицю дочитал письмо.
— Мама и впрямь относилась ко мне со всей душой... Теперь я хочу лишь одного: чтобы она поскорее воссоединилась с родным сыном. А Дуншань... он и так натерпелся за эти годы.
Сердце Лю Цзиняня сжалось от жалости. Прижав Ицю к своему плечу, он тихо проговорил:
— Всё обязательно наладится. Настанет день, и я отвезу тебя в Пекин. Мы вместе отыщем твоих родителей, братьев и сестёр.
Производство на пищевом комбинате отныне работало как часы, а торговые агенты постепенно набирались опыта. Линь Ицю смог с чистой совестью переключить внимание на учёбу — свою и Лю Цзиняня. До возобновления вступительных экзаменов в университеты оставалось меньше двух лет, и от этого времени зависело их будущее.
1976 год обещал быть переломным.
В начале года Сунь Миньцзюань, прослужившая главой женского комитета двадцать лет, официально ушла на заслуженный отдых. Её место заняла Лю Сюхуа, став самым молодым председателем женсовета во всей бригаде Хунхэ.
Наслушавшись о том, что Цзинь Си сменила имя ради лучшей доли, Лю Сюхуа загорелась той же идеей. Впрочем, как и Цзинь Си, она поменяла лишь иероглиф: вместо прежнего «Сюхуа» в значении «красивый цветок» взяла «Сюхуа» в значении «великолепный Китай». Староста Лю Дабинь уже давно не мог совладать с упрямой дочерью (да и не пытался), а потому лишь махнул рукой.