Линь Ицю говорил на безупречном путунхуа — чётко, внятно, так что среди собравшихся его понял каждый. А уж когда деревенские услышали, что он готов задарма обучить их спасительному приёму, народ и вовсе оживился. Дело-то серьёзное, считай, житейская наука! Овладеешь такой умелостью — за близких душа болеть не будет.
— Неужто и впрямь обучишь? Да мы ведь не лекари какие!
— А сложная наука-то? Я ж грамоте толком не обучен, снослю ли?
— Хоть сложная, хоть нет — учиться надо! Детские ведь жизни спасать!
— И то верно, надо учиться, без этого никак!
Линь Ицю терпеливо отвечал каждому.
Тётушка Пак тем временем окончательно пришла в себя. Поддерживаемая двумя дочерьми, она вознамерилась было бухнуться перед Линь Ицю на колени с благодарностью, но городская молодёжь её тут же подхватила под руки, не дав согнуться.
Линь Ицю было немного неловко открывать свои внутренние терзания. Он бросил взгляд на толпу и наткнулся на Сюйли Цзина. Учитель Сюй всё так же стоял неподалёку и не сводил с него глаз, и в этом взгляде читалось нечто совершенно нерасшифруемое.
Ицю всё ещё таил досаду за то, как тот бесцеремонно выпихнул его вперёд в самую решительную минуту. Поймав его взгляд, юноша тихонько, незаметно для окружающих, закатил глаза. Хорошо хоть мальчишку удалось вернуть к жизни, а случись беда — весь грех лёг бы на него.
Сюйли Цзин не только не обиделся, но даже едва заметно улыбнулся и, развернувшись, неспешно пошёл прочь с видом благородного героя, не ищущего славы.
Глядя ему вослед, Линь Ицю задумался: за всё время, проведённое в деревне, учитель Сюй оставался единственным человеком, чьих помыслов он так и не смог разгадать... Впрочем, какая разница? Ежели тот не замышляет худого, то и лезть к нему в душу незачем. В эти неспокойные времена у каждого найдётся парочка скелетов в шкафу. Да и у него самого тайн хватало с избытком.
Повернувшись к матери спасённого мальчишки, Линь Ицю произнёс:
— Дышать-то он задышал, да только всё равно надо бы в больницу показаться. Пусть голову проверят.
Он откровенно опасался, как бы кислородное голодание не сказалось на мозге ребёнка — случаи в медицине бывали разные.
Тётушка Пак молитвенно сложила ладони и низко поклонилась:
— Вот очухается А-Цзе, я его сразу к вам приведу — пусть бьёт челом спасителю!
— Тётушка Пак, — мягко вмешался Сун Гоцин, стоявший неподалёку, — нынче эти старые замашки не в чести.
Старшая сестра Цзинь Цзе, омываясь слезами счастья, порывисто заговорила:
— Товарищ Линь, меня зовут Цзинь Си, а это моя сестрёнка Цзинь Шань! Мы на восточной окраине живём. Если вам хоть когда-нибудь понадобится помощь — только кличте, хоть в огонь, хоть в воду для вас пойдём!
Линь Ицю с трудом сдержал улыбку. Отродясь не помышлял о врачевании, а попал в Люцзяцунь — и пошло-поехали. Сперва Лю Цзинянь оказался у него в неоплатном долгу за две жизни, теперь вот семейство Цзинь рвётся ради него на плаху.
Вспомнив про Лю Цзиняня, Ицю невольно перевёл на него взгляд. Тот опустился на корточки и тихо успокаивал всё ещё всхлипывавшего младшего братишку. Линь Ицю впервые видел его столь ласковым и мягким. Хотя... нет, если подумать, с ним самим Лю Цзинянь тоже всегда обращался бережно.
Ицю коснулся своих предплечий — в тех местах, где мгновение назад прикоснулись крепкие пальцы Цзиняня, до сих пор ощущалось суховатое, призрачное тепло.
Беда миновала, и толпа зевак постепенно стала расходиться. Однако самые любопытные всё ещё толпились вокруг Линь Ицю, горя желанием разузнать подробности. Среди них оказалась и жена Лю Дафу. Немного оправившись от потрясения, она вытерла слёзы и с нескрываемым изумлением спросила:
— Чудо какое-то, а не приём! Товарищ Линь, неужто сам придумал?
— Да где уж мне, — отозвался Ицю. — Приём этот чужой, я лишь научился вовремя применять. Называется он... называется этот способ... — Он осёкся.
Как растолковать необразованным крестьянам, что приём Хаймлиха придумал врачеватель из заморских Штатов? В разгар борьбы с американским империализмом узнай они правду — и вовсе откажутся учиться.
— Называется он «приём Хаймлиха». Этим способом можно вытолкнуть из горла любую застрявшую кость или кусок, кто бы перед вами ни был — хоть взрослый, хоть дитя. Правда, для каждого возраста есть свои тонкости, так что делу этому надо выучиться как следует. Не обязательно уметь каждому, но случись беда — и один знающий человек может спасти чью-то жизнь.
В Америке об этом методе только-только напечатали в газетах. Пока-то подробное описание дойдёт до Китая... Пройдут годы. Оставалось лишь надеяться, что к тому времени деревенские забудут, от кого именно переняли этот спасительный навык.
Помимо приёма Хаймлиха, Линь Ицю помышлял обучить людей и сердечно-лёгочной реанимации. Однако эта наука требовала куда большей сноровки: неумелым нажатием можно запросто переломать человеку рёбра. Так что к выбору учеников требовалось подойти со всей строгостью.
Лю Цзинянь понятия не имел, что за «реанимация» такая, но, видя, насколько действенен приём Хаймлиха, решительно освободил Линь Ицю от полевых работ на несколько дней. Он объявил людям, что все желающие могут приходить в общежитие образованной молодёжи вечерами, после смены.
* * *
На другом конце деревни Ван Гэньшэн давно уже точил зуб на Лю Дабиня. Случай с маленьким Цзинь Цзе, едва не отправившимся на тот свет, давал отличный повод для доноса. Ван Гэньшэн спиной чувствовал: если удастся подмять под себя противника и окончательно сорвать с него шапку старосты, власть в Люцзяцунь целиком перейдёт к нему.
Прослышав о случившемся, он тут же вызвал Лю Дабиня на ковёр для размола.
— Сколько раз я повторял! — гремел Ван Гэньшэн. — Наш главенствующий принцип — классовая борьба и сплочение трудового народа! Семья Цзинь — бедняки, беженцы! Мы обязаны их опекать и поддерживать, а вы что устроили? Пользуетесь тем, что они нацменьшинство, и притесняете?
— Да кто же их притеснял-то... — выдавил из себя Лю Дабинь.
Он чувствовал себя так, словно проглотил горькую пилюлю и не мог вымолвить слова в своё оправдание. Сначала ему доложили, будто мальчишка Цзинь сам стащил рисовый пирог по глупости, да только зачинщиком-то оказался его собственный племянник, приволокший угощение. Приходилось молча сносить нагоняй.
Ван Гэньшэн с невозмутимым видом отпил из пиалы горячего чаю и продолжил вещать:
— На время расследования я отстранил тебя от должности, но ты всё ещё остаёшься партийным кадром! А твои домочадцы — дети кадра! Вы обязаны подавать пример трудящимся, а вместо этого...
Лю Дабинь едва сдерживал кипевшую внутри ярость. Своей пустопорожней трескотнёй Ван Гэньшэн действовал на нервы, а в голове у старосты не переставала крутиться тревожная мысль: «Как там пацан Цзиней?..»
Томиться в неизвестности пришлось недолго. В канцелярию ворвался Лю Циннянь с доброй вестью.
— Правда?! — ахнул Лю Дабинь и от радости трижды выпалил: — Вот это добро! Вот это ладно!
Но там, где ликовал Лю Дабинь, Ван Гэньшэну оставалось лишь скрежетать зубами. Ситуация мгновенно переменилась. Почувствовав под ногами твёрдую почву, Дабинь не удержался от колкости:
— Что такое, бригадир Ван? Мальчишка-то выкарабкался, а вы будто и не рады вовсе?
— Кхм-кхм... Отчего же не рад? Рад, разумеется! — замялся Ван Гэньшэн. — Только вот лекаря-то поблизости не было. Кто же спаситель? За такой подвиг и наградить не грех — выдать грамоту за доблесть!
А сам про себя молился: только бы не родня этого старого лиса Лю!
Молитвы его были услышаны: спасителем оказался Линь Ицю.
Лю Циннянь и сам находился под глубоким впечатлением от увиденного. Заметив живой интерес начальства, он с готовностью пересказал всё происшествие до малейших подробностей. Пусть из Цинняня рассказчик был никудышный — до деревенского сказителя далеко, — зато излагал он обстоятельно, ничего не упустив, чем вполне утолил любопытство слушателей.
Соперничавшие полжизни Лю Дабинь и Ван Гэньшэн проявили поразительное единодушие: едва прозвучало, что городской знацин собирается даром обучать крестьян сразу двум спасительным приёмам, оба потеряли покой.
Лю Дабинь искренне радовался: вот она, благодать для всей деревни! Сразу видно — городской образованный парень, ума палата!
Ван Гэньшэн же заглядывал гораздо дальше. Он и прежде подумывал прибрать Линь Ицю к рукам, а теперь это намерение и вовсе переросло в страстное желание. Что греха таить — его нынешняя подмога состояла из старых хрычей, которые толком делать ничего не умели, зато в хитростях да отговорках собаку съели. Полководцу требовались свежие силы.
В Люцзяцунь его терпеть не могли. Перемани он на свою сторону Линь Ицю — и уважение крестьян само приплывёт в руки! А если разнести весть об этом приёме по всему району, так и перед партийным руководством удастся выслужиться...
Обоим не терпилось сию минуту ухватить Линь Ицю.
— Ты молвил, Цзинянь освободил его от работы на пару дней? — уточнил Лю Дабинь.
— И то верно, — поддакнул Циннянь. — Товарищ Линь и без того недомогал, а тут такое дело... Вот Цзинянь и разрешил ему перевести дух да людей обучить.
— Ладно сделано, ладно! — от души похвалил староста.
Он не нарадовался на племянника: неужто тот наконец-то начал печься о деревенской пользе? Да и какой прок от худосочного знацина на пашне? Пусть лучше учит народ — куда больше пользы принесёт.
Немного подумав, Дабинь с беспокойством добавил:
— Здоровье у товарища Линя слабое. Ты распорядись, чтобы от каждого двора посылали строго по одному человеку. Нечего толпой валить да парня изнурять. Да, кстати... Отцу-то Цзинь Цзе весточку отбили?
— Отбили, давно отбили! — отозвался Циннянь. — Нынче уж дошла весть, через пару дней вернётся. Вы с Цзинянем точь-в-точь как одна душа — он те же самые слова один в один молвил!
Слыша их разговор, Ван Гэньшэн изошёл желчью. Свои племяннички — бестолковые дураки! Каждым нужно помыкать, как костяшкой на счётах: пока не пнёшь — не пошевельнутся, да ещё и напортят в три короба. Куда им до сообразительной родни Дабиня! А главное — тот со всеми своими распоряжениями ни словом не обмолвился о жителях деревни Ванцзятунь! Уж не нарочно ли утаил?
Ван Гэньшэн показно откашлялся и вмешался:
— Ну полно вам. Сходим-ка вместе в общежитие, проведаем товарища Линя, а после навестим малого Цзиня с матерью.
— Да что вы, бригадир Ван, не беспокойтесь! — живо замахал руками Лю Дабинь, сдерживая ехидную ухмылку. — Сии хлопоты — забота нашей деревни. Вы же сами изволили сказать про наградную грамоту за доблесть? Вот и занимайтесь важными делами, а навестить больных да племянник мой сходит!
— Ты!..
Сопев от возмущения, Ван Гэньшэн шлёпнулся обратно на стул. С какой стати ему, партсекретарю и бригадиру, унижаться перед каким-то выскочкой-знацином? Стоит лишь кликнуть парня в канцелярию, пообещать пару льгот или пригрозить как следует — и тот мигом станет шелковым. Попрыгает и обучит жителей Ванцзятунь своему драгоценному приёму!
* * *
Тем временем Линь Ицю возвратился в общежитие. Из-за утреннего переполоха ни один из знацинов толком не передохнул в обеденный час.
Однако работа ждать не стала: соратники ушли в поле, а Линь Ицю, оставшись один, разложил на столе бумагу, достал кисть с тушью и принялся восстанавливать в памяти всё, что знал о двух способах спасения жизни.
Ицю сносно рисовал, а потому решил снабдить пояснения рисунками. С подробными набросками даже самый неграмотный крестьянин, не разумеющий мудрёных терминов, смог бы с лёгкостью перенять каждое движение.
Он как раз дописывал строчку, когда в дверях появился Лю Цзинянь. Да не один — следом за ним, нагруженное узелками и свёртками, шествовало всё его семейство.
Линь Ицю впервые выпал случай увидеть родных Цзиняня в полном составе. Впрочем, «в полном составе» — громко сказано. В комнату вошли отец Лю Дацин, мать Цзян Фэнъин, старшая сестра Лю Пинпин да спасённый малыш Лю Сяочжао.
Родителям Цзиняня на вид можно было дать лет под шестьдесят. Внешностью они особых звёзд с неба не хватали, однако ж умудрились произвести на свет детей удивительной, броской красоты.
Едва переступив порог, Лю Дацин с ходу обрушился на младшего сына:
— Паршивец! Не окажись рядом товарища Линя — гнить бы тебе за решёткой!