Ван Гэньшэн тоже поспешил проявить рвение:
— Товарищ Сунь, вы обязательно наведайтесь к этим семьям, выясните всё как следует. Цзинянь, сегодня родителей тех двух паршивцев не было на месте, а не то я бы им устроил взбучку! Но ты не переживай, наша бригада перед вашей семьёй в долгу не останется, я лично прослежу.
Слова бригадира звучали складно. Он и вину с мальчишек вроде как не снял, и семью пострадавшего успокоил.
Вот только Линь Ицю, в отличие от заведующей Сунь, Ван Гэньшэну не верил ни на грош. Сегодня, пока вокруг собралось столько народа, требовалось расставить все точки над «i», не оставляя хитрому старику ни единой лазейки, чтобы спустить дело на тормозах.
— Вообще-то, к подобным проступкам можно подойти по-разному, — подал голос Линь Ицю, чуть подавшись вперёд. — Всё зависит от того, какое решение примете вы, бригадир Ван, и вы, товарищ Сунь.
Ван Гэньшэн невольно сглотнул, почувствовав подвох:
— Это ещё почему — по-разному?
Он ведь и вправду рассчитывал просто заставить сопляков вернуть украденное, извиниться перед Цзинянем, да и замять историю.
Линь Ицю прокашлялся и заговорил громко, отчётливо:
— Если посмотреть на это сквозь пальцы — обычная детская шалость. А взглянуть шире — вырастут они и пойдут обманывать людей дальше. А это уже двойной провал: и семейного воспитания, и школьного. Прямая угроза общественному порядку! К тому же старший брат Лю Чжунняня пал смертью храбрых за нашу Родину. Обирать семью павшего героя — разве это не серьёзнейший проступок? Дети — цветы нашего будущего, и если мы сразу упустим их воспитание, к чему мы придём?
Крестьяне, обступившие их со всех сторон, сочувственно загудели. Сразу видно — городской образованный юноша! Говорит толково, строго по делу, не подкопаешься.
Попробовал бы Ван Гэньшэн возразить против защиты семьи героя-патриота — его бы с потрохами съели.
Бригадир скривился от досады и процедил сквозь зубы:
— И чего же ты предлагаешь?
— Публичных извинений! — отрезал Линь Ицю.
«И только-то?» — Ван Гэньшэн облегчённо перевёл дух и поспешил отмахнуться:
— Годно! Будут вам извинения.
Однако порадовался он рановато. Линь Ицю тут же продолжил:
— Пускай напишут повинную и зачитают её по деревенскому радио, чтобы жители обеих бригад стали свидетелями. И, разумеется, вернут всё украденное до последнего зёрнышка. Это же самый малый минимум, как считаете, товарищи?
Линь Ицю намеренно вынес дело на общий суд, не оставив противнику ни малейшей возможности сохранить лицо.
Жители Люцзяцунь, давно затаившие обиду на доброхотов из соседней деревни, встретили эти слова взрывом одобрения.
— Верно говорит!
— Да уж, эти сопляки совсем страх потеряли — у пацана последнее выманили!
— Чем они лучше воров да мошенников? Смалу соображают, как нагадить!
Даже представители из Ванцзятунь, сгорая от стыда за земляков, не выдержали:
— Стыдоба, право слово! Этим двум давно пора ребра пересчитать — в деревне вечно то куру утянут, то из огорода умыкнут. Вырастут — чистыми тунеядцами станут!
— Если родители уму-разуму научить не способны, мы сами им прутьев всыплем!
Впервые за долгие годы две вечно враждующие деревни сошлись во мнении единодушно.
Ван Гэньшэн остался в абсолютном меньшинстве. Вступать в перепалку с целой толпой было бессмысленно. В конце концов, провинились не его собственные сыновья, так к чему выставлять себя злодеем? Поскрипев зубами, он был вынужден уступить, но в душе затаил на Линь Ицю ещё большую злобу.
А вот крестьянам из Люцзяцунь на вспышку гнева бригадира было плевать. Сколько лет Ванцзятунь ущемляла их по поводу и без, и вот сегодня они наконец-то одержали чистую моральную победу! Некоторые даже шутили, что это событие стоит поставить в один ряд с Новым годом и распределением урожая — три главных радости за весь год.
В глазах деревенских Линь Ицю совершил поистине благородный поступок. Работая в конторе производственного отряда, он уже не в первый раз, не боясь гнева Ван Гэньшэна и его камарильи, заступался за простых жителей Люцзяцунь.
Лю Дабинь, приходившийся Лю Чжунняню родным дядей, душой кипел от обиды за племянника. Поступок Линь Ицю затронул его до глубины души, но вместе с тем он беспокоился о последствиях:
— Товарищ Линь, ты уж больно прямолинеен. Тех двоих сопляков проучить следовало, слов нет, но вот так открыто умыть Ван Гэньшэна при всём народе... Опасаюсь я, как бы он тебе подножку не подставил.
Линь Ицю добродушно улыбнулся, успокаивая старика:
— Дядя Дабинь, не берите в голову. У нас с Ван Гэньшэном и так никаких «добрых отношений» не водилось. К тому же я говорил чистую правду. Бригадир Ван — лицо должностное, ему надлежит подавать пример и проявлять принципиальность, пусть даже в отношении своих.
— Твоя правда, — со вздохом отозвался Лю Дабинь.
Ему стало немного совестно. Раньше он относился к Линь Ицю с прохладцей, считал его хилым городским парнем, не способным к крестьянскому труду, да ещё и досадовал, что племянник вечно его опекает. Но после того как Ицю раз за разом приходил на выручку местным, последние сомнения прежнего старосты рассеялись без следа.
* * *
Во второй половине дня Лю Дабинь отправился в радиоузел. Вскоре над деревней загремел громкоговоритель, созывая всех жителей к конторе на выдачу зерна. Едва эта весть разнеслась по улицам, Люцзяцунь словно очнулась от зимнего сна.
Мужчины, женщины, старики и дети высыпали из домов. Матери вели за руку малышей, главы семейств несли мешки, корзины и любые емкости, способные вместить зерно. Даже карапузы, только-только научившиеся ходить, тащили в ручонках по маленькому мешочку из-под муки. Сначала людям выдавали талоны, затем наставала очередь зерна, а под конец — наличных денег. Деревенская площадь гудела и колыхалась, точно на ярмарке.
Выдача зерна рассчитывалась строго по трудодням. Учёт вели и в бригаде, и в каждой семье отдельно, так что ошибки случались крайне редко. Большинству доставалась кукурузная и гаоляновая мука — дешёвая, сытная, способная кормить семью долгие месяцы. Лишь немногие зажиточные дворы позволяли себе обменять часть трудодней на немного белого риса или пшеничной муки: основной урожай зерна высшего качества уходил на снабжение городских рабочих.
В такие дни сразу становилось видно, в чём выгода многодетных семей: чем больше в доме мужчин, тем больше рабочих рук, а значит — выше заработок. Когда главы таких семейств взваливали на широкие плечи пузатые мешки, остальные провожали их завистливыми взглядами.
Декабрь подходил к концу, на носу был Новый год, а там и Праздник весны. Весь год крестьяне трудились ради того, чтобы в эти дни досыта поесть. А какой же праздник без сытных лепёшек или пельменей? Для пельменей требовалось мясо, и начальство, учитывая нужды людей, выделило талоны: по две с половиной цзини постнины и полцзини жира на душу. К тому же ближе к праздникам в деревне планировали забить скот и раздать свежатину, так что при правильной засолке мясных запасов должно было хватить до самого лета.
Линь Ицю и Лю Цзинянь работали слаженно, понимая друг друга с полуслова. Цзинянь стремительно щелкал костяшками на счётах, а Линь Ицю сверял цифры по амбарной книге и отсчитывал деньги с зерновыми талонами. Лю Дабинь, сохраняя привычную внушительность, стоял рядом, надзирая за порядком.
Опасаясь давки и ссор, Линь Ицю заранее попросил нескольких парней из комитета образованной молодёжи помочь с дежурством. К счастью, распределение урожая было делом святым — каждый знал свою долю, и все стремились поскорее получить положенное, так что на площади царил непривычный порядок.
* * *
К концу дня Линь Ицю валился с ног от усталости. Поясница гудела, но на душе было светло и спокойно. Поскольку с Цзинянем они теперь жили раздельно, Ицю вместе с остальными юношами направился к общежитию.
Не успел он пройти и половины пути, как его окликнула женщина средних лет.
Линь Ицю присмотрелся — лицо знакомое:
— Тётушка Фу? Что-то случилось?
— Товарищ бухгалтер, дело есть к тебе разговорное, — смущённо произнесла женщина, потирая заскорузлые от работы руки.
— Хорошо. Ребята, вы идите, я догоню, — попрощался Линь Ицю с товарищами.
Когда остальные отошли, тётушка Фу, виновато опустив глаза, заговорила:
— Товарищ Линь, уж прости, что задерживаю. Тут такое дело... Пришла я домой, пересчитала наши трудодни, деньги, зерно... и кажется мне, будто не сходится что-то. Словно недодали нам.
— Вот как? — удивился Линь Ицю. — Постойте здесь, я сейчас сбегаю за ведомостью.
— Нет-нет, дело не в ведомости! С записанным-то всё сходится. Просто по моим расчётам выходить должно больше... Ты ведь сам говорил летом, что за женский труд тоже полагаются трудодни. Мы у себя дома каждый день записывали. А глянула я в бригадную книгу — и концы с концами не сходятся.
— Так мы же и объявление на столбе вывешивали, — напомнил Ицю.
— Объявление — одно, а работа — другое. Мы-то по мелочи выходили, то там подсобишь, то сям... Поди разберись теперь, правильно я посчитала или ошиблась.
Сказав это, тётушка Фу окончательно пала духом. В её глазах читалась такая тихая, отчаянная мольба, что у Линь Ицю сжалось сердце. В очередной раз он остро ощутил, чем является зерно для крестьянина — вопросом жизни и смерти.
Ещё до начала распределения Лю Цзинянь предупреждал его: каждый год кто-нибудь да приходит с жалобами на нехватку зерна. Прокормить семью зимой хочется каждому, вот люди и надеются выгадать хоть горсть. Тётушка Фу была далеко не первой.
Поэтому Линь Ицю лишь мягко проговорил:
— Я вас понял, тётушка. Ступайте домой, а я пока расспрошу остальных.
Задумавшись, как поступить, Ицю почти сразу столкнулся с братьями Лю — Циннянем и Фэннянем. Те, счастливые и уставшие, тащили на жердях тяжелый мешок.
— Куда это вы направились? — окликнул их Линь Ицю.
Лю Циннянь весело отозвался:
— А, бухгалтер Линь! Да вот, зерно получили, несу мешок кукурузной муки тёще. Помочь надо старикам.
В семье Лю было трое братьев, но женился пока только старший, Циннянь.
Вспомнив о сомнениях тётушки Фу, Линь Ицю поинтересовался:
— А у вас в семье всё совпало? Не просчитались в конторе?
Лю Фэннянь убеждённо отмахнулся:
— Да всё чин по чину! У нас в следующем году прибавление ждётся, если б зерна недодали — как зимовать-то?
«Логично», — подумал Ицю. Если бы у них вычли лишнее, братья бы молчать не стали.
Однако тётушка Фу не из тех, кто поднимает шум на пустом месте. Линь Ицю решил наведаться ещё к нескольким дворам.
Тут Лю Циннянь добавил:
— Хотя... слыхал я сегодня от соседской тётушки Чжоу, будто им тоже показалось, что зерна дали меньше обычного. Не знаю уж, правда или нет.
— Тётушке Чжоу? — уточняюще переспросил Ицю.
За три месяца жизни в Люцзяцунь он изучил деревню досконально. У тётушки Чжоу росли две дочери, единственный кормилец в доме — муж. Им вечно доставалось меньше всех, но они никогда не роптали, понимая: мало мужских рук — мал и доход.
Однако в этом году ситуация изменилась! Осенью Линь Ицю добился от Ван Гэньшэна начисления трудодней за женскую работу. По идее, семья Чжоу должна была получить больше, чем в прошлом году.
И тут Линь Ицю озарила догадка.
Семья Лю Цинняня не делила хозяйство: четыре дюжих мужчины, мать умерла рано. Жена Цинняня тяжело переносила беременность, поэтому почти не выходила на полевые работы, оставаясь дома. Проще говоря, надбавки за женский труд их двор не получал. И расчет у них оказался точным!
А вот у тётушки Фу и тётушки Чжоу в домах были женщины, работавшие наравне со всеми.
Неужели обсчёт касался только тех семей, где учитывался женский труд?
Линь Ицю почувствовал, что нащупал нить.
Председатель Мао учил: «Нет исследования — нет права слова».
Разумеется, Линь Ицю не собирался выдвигать обвинения против Ван Гэньшэна, опираясь лишь на догадки. Но этого факта вместе с прежними махинациями при закупках хватало с лихвой, чтобы насторожиться.
Воспользуясь тем, что выдача урожая ещё не завершилась, Линь Ицю впервые отправился к дому бывшего старосты Лю Дабиня.
Семья Лю Дабиня считалась одной из самых зажиточных в деревне. Два добротных дома из красного кирпича, просторный двор, полная кадочка птицы — на загляденье соседям. А поскольку у Лю Дабиня росли только две дочери, многие парни из окрестных деревень мечтали уйти к ним в зятья.
Линь Ицю постучал в ворота. Дверь открыла девушка. Её черты лица сохраняли фамильное сходство с родом Лю, но смотрелись необычайно гордо и живо. Девушка с любопытством уставилась на гостя:
— Вы... бухгалтер Линь?
Лицо Линь Ицю давно стало для Люцзяцунь чем-то вроде визитной карточки — в деревне его знал каждый от мала до велика.
— Верно, это я. Здравствуйте, товарищ. Я пришёл к старосте Лю.
Лю Дабинь хоть и сложил полномочия, но деревенские по привычке звали его старшим старостой Лю, а Лю Цзиняня — младшим.
Девушка обернулась к дому:
— Отец, к тебе пришли!
— Кто там, Сюхуа? Зови в дом! — отозвался из глубины двора басовитый голос.
«Лю Сюхуа?» — мысленно переспросил Линь Ицю.
Так это и есть третья главная героиня романа? Будущая староста деревни и председатель производственной бригады Люцзяцунь?