Линь Ицю с неловкостью вернул флягу владельцу:
— Спасибо… Спасибо тебе огромнейшее.
— Почувствуешь себя плохо — сразу говори, — насупился Лю Цзинянь. — Передохнёшь немного. Главное — не перемогайся.
Впрочем, разрешить ему отдыхать открыто Лю Цзинянь не мог. В обед он и так дал городским чуть больше времени на отдых, из-за чего крестьяне уже успели высказать своё недовольство — дескать, из-за неженек драгоценные трудочасы летят вчистую.
Пропахав целый день в поле, Линь Ицю вынужден был признать очевидное: строитель социалистической деревни из него хреновый. Теперь-то становилась понятна разница в силе между ним и Лю Цзинянем. В прошлой жизни Ицю вваливал кучу денег в фитнес-клубы, накачивая эффектный рельеф, вот только с настоящей крестьянской жилой, закалённой тяпкой и плугом, эти лощёные мышцы не шли ни в какое сравнение.
* * *
Ночью Ицю проснулся от тягучей, неприятной боли. Стоило только перевернуться на другой бок, как любое касание простыни обжигало кожу, точно кипятком.
Сон как рукой сняло. Приглядевшись в бледном лунном свете, он обомлел: руки от запястий до самых кончиков пальцев полыхали нездоровым багровым глянцем. Контраст со светлой кожей под рукавами рубахи выглядел пугающе.
Но хуже всего было то, что во многих местах уже поползли мелкие, зудящие волдыри.
Чёрт, всего один день на жнивье — и такой дикий солнечный ожог!
Ицю, конечно, морально готовил себя к тому, что в деревне с него сойдёт семь потов и пара слоёв кожи, но не ожидал, что судьба отвесит ему столь стремительный подзатыльник.
Ожог — вещь вроде бы не смертельная, но жизнь отравляет знатно.
Превозмогая ноющую боль во всём теле, Ицю с трудом умостился на постели. Вокруг разносился разноголосый храп сожителей. Засыпая, он успел поймать себя на странной мысли:
«Дьявол... Неужели я уже начинаю ко всему этому привыкать?»
* * *
На следующее утро — а часы едва пробили четыре — его бесцеремонно вырвал из сна чей-то испуганный вскрик:
— Ицю! Твоё лицо!..
— Товарищ Линь, у тебя что, ветрянка?!
Ицю, щурясь спросонья, сел на нарах и столкнулся нос к носу с Сун Гоцином, спавшим напротив.
Гоцин разглядывал его с искренним ужасом:
— Братец, да это же всего первый день прошёл! У нас, конечно, тоже кожа облезает на солнце, но у тебя-то... У тебя же живого места нет! Это совсем ни в какие ворота.
На шум сбежались остальные городские парни. Вокруг Ицю тут же образовалось плотное кольцо из сочувствующих.
На душе стало неожиданно тепло. «А ведь мы знакомы без малого месяц, — подумал он. — А опекают, будто родного. Вот она какая, настоящая революционная взаимовыручка!»
— Товарищ Линь, может, тебе к фельдшеру сходить?
— Да отпросись ты у старосты! Девчонкам вон каждый месяц отгулы дают, неужто парням не положено?
— Ты совсем с дуба рухнул?! — перебил его кто-то. — Девчонкам даётся отгул по женской части! У тебя что, тоже эти дни начались?!
Боясь затянуть споры и опоздать на работу, Ицю поспешно замахал руками:
— Всё, отставить, ребятушки! Умываться пора, а то опоздаем. За заботу всем огромное спасибо, но со мной правда всё в порядке. Подумаешь, царапина! Нельзя мне выбиваться из коллектива. Если я при первом же нажиме сдамся, зачем тогда вообще поехал в деревню? Зачем здесь нахожусь? Чтобы прохлаждаться, пока остальные спины гнут? Нет уж, закалять характер — так до конца!
В глубине души, правда, Ицю уже проклинал всё на свете и готов был дать задний ход. В прошлый раз он обгорал лишь в Калифорнии, когда заснул на пляже и вовремя не перевернулся на другой бок. Но тогда рядом дежурил личный врач с охлаждающими гелями! Кто бы мог подумать, что обычная полка сорняков и уборка урожая доведут его до каления.
Впрочем, произносить пылкие речи у него получалось куда лучше, чем стоять на ногах. Попытка подняться с нар едва не закончилась позорным падением — колени предательски подогнулись.
«Эх, ну и хилое же мне досталось тельце...»
* * *
К пяти утра вся братия вприпрыжку примчалась на точок.
Младший староста толкнул краткую напутственную речь, после чего отряд, разбирая инвентарь, потянулся на нивы.
Начался очередной день каторжного труда.
* * *
На второй день дело пошло немного веселее. Кожа у Ицю была белая, нежная, и багровые ожоги на лице пылали издалека. Местные крестьяне, увидав такое диво, быстро сменили гнев на милость: парень пашет без продыху, не сачкует и не жалуется — не то что некоторые городские лодыри (взоры деревенских при этих мыслях невольно обращались на Ци Юаньчао). Если у Линь Ицю что-то не получалось, старики молча подправляли за ним огрехи, не затягивая нудных нотаций.
А вот Ци Юаньчао не повезло. Лю Цзинянь, дважды проходивший мимо их делянки, оба раза влепил ему замечание за зевание и нерасторопность.
Когда Лю Цзинянь уже в третий раз «совершенно случайно» проходил мимо их загона, Ицю не выдержал. Подошёл вплотную и наклонился к самому его уху:
— Слушай, завязывай тут круги нарезать. Юаньчао от одного твоего вида уже ноги путать начал!
Горячее дыхание обжгло щеку Цзиняня. Тот мгновенно вспыхнул. Под палящим солнцем румянец был почти незаметен, но внутри у молодого старосты всё перевернулось. С трудом взяв себя в руки, он тихо ответил:
— Хорошо.
И тут же не удержался — в голосе проскользнула неосторожная, выдававшая его с потрохами тревога:
— А с лицом-то... как ты?
— Пустяки! — фыркнул Ицю. — Настоящему мужику шрамы только к лицу. Считай, боевая награда за ударный труд!
Сказал — и сам скривился. В глубине души он дико переживал за свою физиономию. Каких-то чудодейственных кремов от рубецов в этой глуши отродясь не водилось, и если на лице останутся пятна, хоть плачь.
Лю Цзинянь смотрел на стоявшего перед ним юношу и не мог отвести глаз. Лицо в красно-белых пятнах, слипшиеся от пота волосы, вид самый жалкий — а в глазах пляшут смешинки. Парень едва держится на ногах, но лыбится ярче полуденного солнца. Это зрелище топило ледяную душу Цзиняня, заставляя её трепетать, словно брошенную в горячий источник.
Он замер на долгое мгновение — Ицю даже испугался, не изуродован ли он окончательно, — и только потом вымолвил:
— Кхм... Замазать всё равно надо. Если началось воспаление, это скажется на производительности.
— Есть, товарищ староста! — Ицю шутливо приложил руку к козырьку, а сам задумался: и где же ему, спрашивается, искать эту мазь?
Дав ещё пару указаний, Цзинянь отправился дальше. Едва его фигура скрылась за холмом, Ци Юаньчао облегчённо перевёл дух и тут же затянул гнусавую песню:
— Опять припёрся... Да что ему от нас надо?! Уморил совсем, изверг...
Ицю не выдержал и вступился за старосту:
— Товарищ Ци, а ты не думал, что он к тебе цепляется не из вредности, а потому что ты сам даёшь поводы?
Не успел Юаньчао ответить, как по рядам крестьян пробежал глухой гул. Деревенские, обычно пахавшие молча и сосредоточенно, зашептались.
Ицю проследил за их взглядами и увидел на меже незваных гостей: вдоль поля шествовал Ван Сяоцзюнь в окружении своей неизменной шестёрки.
Жители деревни Лю мгновенно сориентировались — один из молодых, подхватившись, вприпрыжку припустил за Старым старостой. Тем временем группа деревенских парней во главе с Лю Цзинянем и Лю Циннянем преградила путь чужакам.
Лю Циннянь грудью встал перед Ваном и рявкнул:
— Ты чего тут забыл?!
Ван Сяоцзюнь задрал подбородок, выпятив грудь, словно победоносный петух на плетне:
— По поручению бригадира инспектирую ход работ! А что, товарищ Лю Цзинянь едва в старосты выбился, а уже важничает, прохода не даёт?
Ростом Сяоцзюнь не вышел, и, чтобы смотреть на Цзиняня свысока, ему приходилось запрокидывать голову. Выглядело это не грозно, а до смешного нелепо, но крестьяне сдерживали смешки — связаться с этой швалью никто не хотел.
Цзинянь мягко отстранил горячего Цинняня и с едва уловимой усмешкой проговорил:
— Разумеется. Обычная проверка — дело нужное. Проходи.
Лю Циннянь вытаращил глаза от изумления:
— Цзинянь, ты с ума сбрендил?!
— Ну-ка, с дороги! — храбрясь, гаркнул Ван Сяоцзюнь.
Вытребовав у дяди эту непыльную должность, он жаждал порисоваться. Решив, что Цзинянь просто струсил перед его полномочиями, Сяоцзюнь расплылся в довольной ухмылке и шествовал дальше вдоль борозд, выглядывая жертву.
Первым под горячую руку попал дядя Шэнь. Деду перевалило за семьдесят, сын у него инвалид, невестка из болячек не вылезает, внуки — мал мала меньше. Вся семья держится на стариковских плечах.
— Эй, дядя Шэнь! — зычно крикнул Сяоцзюнь. — Ты ж раньше первым работником на деревне был! А нынче что? Вон, глянь на эту солому... Стыд да позор!
Следом он переключился на подростка:
— О, Лю Сяочан! Ты что, каши с утра не поел? Лепишь тут горбатого... За такую работу и двенадцати трудодней многовато будет!
Сяочану едва исполнилось пятнадцать. Отца потерял рано, дома — мать-вдова да слепая бабка, паршивые трудодни — единственный источник пропитания для семьи.
Мужики зыркнули на придирщика с такой лютой ненавистью, что, будь их воля, подняли бы на вилы прямо на месте. Но за спиной Сяоцзюня маячил учётчик с амбарной книгой, и люди вынуждены были молчать, сжав зубы.
Издалека Ицю не мог разобрать отдельных слов, но видел, как Сяоцзюнь со своими прихвостнями размахивает руками.
Рядом сплюнул в пыль пожилой крестьянин:
— Мать их за ногу... Каждое жнивьё одна и та же херня!
Юаньчао мгновенно навострил уши:
— Что, каждый год так?
— А то как же! — озлобленно отозвался мужик, понимая, что перед ним городские новички. — Ван Гэньшэн, пёс шелудивый, сам прийти боится, так племянника засылает. Ни ума, ни должности, а спеси — будто председатель уезда! Да при прежнем помещике Чэне жить и то легче было! Те хоть земли хозяевами считались, а эти-то кто?! Упыри на чужой шее!
Речь шла о семье Чэнь Чжэна. Раньше почти все угодья в округе принадлежали Чэням, а крестьяне гнули спину как арендаторы. По старой памяти многие всё ещё относились к бывшим хозяевам без особой лютости, обвиняя во всём нынешних кровососов.
— Товарищи, но ведь на дворе новое время! — горячо возразил Юаньчао. — Власть не попустит вредителям! Напишем жалобу секретарю коммуны!
— Да толку-то?! — отмахнулся крестьянин. — Ван Гэньшэн со всеми там в доле, годами руку руке моет. Никто его не тронет! Каждую уборку этот выродок посылает шавок, чтоб у нас трудодни урезать. То медленно вяжем, то сачкуем... А дядя Шэнь вон до восьмидесяти лет дожил, у него и так пайка курам на смех! Нашли у кого кусок изо рта вырывать! Сучье племя!
Наболело у людей знатно — в адрес Вана и его родни сыпались самые сочные деревенские проклятия.
Ван Сяоцзюнь уже нацелился в их сторону, как вдруг на дальнем конце межи выросла женская фигура в тёмно-синей кофте.
— Опачки! — хохотнул кто-то из деревенских знатоков. — Гляньте-ка, кто пожаловал!
Ицю с Юаньчао переглянулись:
— Это ещё кто?
Крестьянин лишь хитро щёлкнул языком, предпочтя остаться загадочным.
К полям спешила девица лет двадцати пяти. Её темноватые, спалённые солнцем щёки горели кумачом, а вокруг мелконосого лица россыпью лежали веснушки. Крепкая, раздатая в бедрах, она не выглядела пышущей здоровьем — скорее отдавала той особой деревенской желтизной, что въедается в кожу от тяжёлой работы. Две её толстые косы, выгоревшие до соломенного цвета, выглядели бы совсем дико, не будь в них вплетены две ярко-красные ленты.