Двор снова огласился шумным гомоном. Женщины суетились на кухне, мужчины вели неторопливые разговоры, потягивая самокрутки и дешевый табак, а ребятишки с гиканьем сновали между столами — разносили блюда, а заодно урывали самые лакомые кусочки.
По деревенскому обычаю гостей усаживали строго по полу: мужчины отдельно, женщины отдельно. Линь Ицю, как не достигший зрелости младший сын, оказался за одним столом с молодежью.
Старшую тётушку с мужем со всеми почестями усадили за главные столы, а их взрослых детей пристроили к ровесникам — поближе к Ицю.
Двоюродная сестра Шэнь Цзюань была на год старше Линь Ихая. Пять лет назад она вышла замуж в соседний уезд и в родительском доме появлялась редко. Поговаривали, совсем недавно она родила ещё одну дочку; выглядела сестра отменно — белолицая, с румяными щеками, сытая. Двоюродный брат Шэнь Бинь, напротив, уступал Ихаю года на два. Он трудился временным рабочим на государственном рыболовном промысле и уже успел обзавестись собственной семьей. Глядя на устроенную жизнь племянников, супруги Линь Чанлай то и дело вздыхали: неженитьба старшего сына проела им всю плешь. Появление этих двоих на празднике казалось неслучайным, и Ицю смутно ощущал: за этим визитом кроется нечто большее, чем простое желание навестить родню.
Едва Ицю уселся, как прежняя скованность улетучилась. Его приветливость растопила обособленность ровесников, и братья Су Цяньцзинь и Су Гуанмин вместе с сестрой Су Сюсю охотно вовлеклись в разговор.
Близнецы Цяньцзинь и Гуанмин походили друг на друга как две капли воды. В свои двадцать лет из-за бедности семьи они так и не смогли зацепиться за работу в городе и гнули спину на деревенских полях. Сюсю, младшая сестра, была чуть моложе Ицю: окончив неполную среднюю школу, она осталась дома, дожидаясь хоть какой-то вакансии и помогая по хозяйству.
— А-Цю, поговаривают, вы дома ремонт отгрохали? — с неприкрытой завистью спросил Су Цяньцзинь. — Заглянуть-то к вам можно?
— Разумеется! В любое время добро пожаловать.
Шэнь Цзюань слышала о ремонте впервые. Ни в её семье, ни в доме мужа житьем-бытьем особо не перебирали, так что энтузиазм дяди ради женитьбы Ихая вызывал любопытство.
— А-Цю, ты когда школу-то оканчиваешь? — поинтересовалась она.
— В следующем году.
— Тогда о работе надо печься уже сейчас. В деревне набирают рабочих по квотам?
Ицю, проживший в этой эпохе едва ли месяц, в вопросах трудоустройства разбирался слабо и лишь неопределённо пожал плечами.
Су Сюсю печально вздохнула:
— Счастливый ты, брат А-Цю. Живёшь в городе, дядя с тётей на заводе работают... Окончишь школу — они тебе верное местечко пристроят. А мне вот надеяться не на кого...
Не успел Ицю подобрать утешительные слова, как Сюсю переключила внимание на Линь Сяни, принявшись расспрашивать ту об уличной работе.
К одиннадцати часам на столах начали появляться горячие блюда, и в этот момент у ворот снова поднялся шум.
Чжан Сюфан бросила взгляд на входивших и всплеснула руками от неожиданности:
— Мама?! Брат, сноха, да и младшие здесь... Как вы тут оказались?
Во двор вальяжно шествовала бабушка Линь Ицю по материнской линии — Ван Чуньфэнь. За ней тянулась внушительная вереница: сыновья, невестки, внуки.
— А что, мне уже и проведать собственного внука с будущей невесткой нельзя? — громко, на весь двор заявила старуха.
— Да как же нельзя, проходите, проходите! — засуетилась Чжан Сюфан, оглядывая внутренний дворик, но тут же осеклась.
Свободных мест не было. На семейный праздник готовили ровно столько блюд и накрывали столько столов, сколько ждали гостей. Приход целого клана родни со стороны матери ставил хозяйку в крайне неловкое положение: их было слишком много, чтобы просто уплотнить сидевших, требовалось накрывать отдельный стол.
Чжан Сюфан вспыхнула от смущения. Прийти в гости матери не воспрещалось, но к чему этот набег со всей оравой именно сегодня? Чистой воды попытка поживиться за чужой счёт!
Линь Ицю сохранил о бабке Ван Чуньфэнь самые яркие воспоминания. Прежний хозяин тела свысока поглядывал на деревенских родичей, однако образ бабки отпечатался в его памяти неизгладимо. Ван Чуньфэнь была признанной грозой соседней деревни Ханьчжан: вздорная, ядовитая на язык, способная довести любого до белого каления, да к тому же заядлая поборница патриархальных устоев.
Её муж, дедушка Чжан Цзиньжун, напротив, слыл человеком грамотным и кротким; ныне он работал учётчиком в бригаде Ханьчжан. В молодые годы Цзиньжун славился на всю округу первостатейной красотой, но бедность семьи не оставляла шансов на хорошую невесту. Чтобы не умереть с голоду, ему пришлось взять в жёны Ван Чуньфэнь, чье семейство тогда водило достаток.
Бабка родила троих сыновей и двух дочерей. Чжан Сюфан была средней. До замужества она тянула на себе весь дом, а став женой, продолжала регулярно отстёгивать братьям из своего скудного жалованья. Души бабка не чаяла лишь в старшем сыне да родных внуках, к внукам же от дочери — Ихаю и Ицю — относилась прохладно, а внучек и вовсе за людей не считала. Впрочем, дядья Ицю пошли скорее в отца: хоть за ними и водился грешок жизни за чужой счёт, люди они были в душе незлые и сейчас стояли посреди двора, сгорая от неловкости.
Раз уж пришли, выставлять за ворота не станешь. Чжан Сюфан принялась спешно уплотнять гостей. Бабка Ван, ворча, что хочет посидеть рядом с дочерью и внуками, уселась со своими любимцами прямо за соседний стол, вынудив прежних сидоков потесниться.
— Мама, а почему второй брат с семьей не приехал? — поинтересовалась Чжан Сюфан, расставляя пиалы. В глубине души она вздохнула с облегчением: явись ещё и второй брат с пятью ртами, гостей пришлось бы сажать на крышу.
— На заводе у него завал, не отпустили, — буркнула бабка.
Второй дядя, Чжан Годун, трудился на деревенском кирпичном заводе — место для него в свое время выбила именно Чжан Сюфан. Похоже, у дяди оставалась капля совести: наглеть и приходить на даровой пир он постыдился.
Едва присев, Ван Чуньфэнь оправдала свою дурную славу и тут же пошла в атаку:
— Слыхано ли дело: Ихай невесту смотрит, а мне ни слова! Ты меня за мать перестала считать, Сюфан? А дом-то на кой перестраивать вздумали? Деньги девать некуда? Расточительство!
— Да ведь дело ещё не выгорело, — смущённо попыталась оправдаться Чжан Сюфан. В душе у неё закипала обида: пока сын годами сидел в бобылях, мать и глазом не моргнула, а едва забрезжила свадьба — тут как тут с упрёками.
«Вот и вылезло наружу истинное нутро, — подумал Ицю. — Тратить на женитьбу старшего сына — это, по её мнению, перевод денег. А отдавать всё дядьям — благодетель».
— Я Ихая спрашиваю, не встревай! — оборвала дочь бабка.
Ихай, человек душевной простоты, врать не умел и выложил всё как есть. Поняв, что дело хоть и не решено окончательно, но движется к свадьбе, бабка насупилась. Ей подспудно хотелось заявить, что ремонт и сватовство — выброшенные на ветер средства, да грамоты не хватало выразить мысль покрасивее. Видя, что семейство Линь держится сплочённо, она сменила тактику:
— Я тебе ещё когда толковала: устройте Ихаю обменный брак! Так нет же, упёрлись, Чуньни за Ли выпихнули, а парня до седых волос в бобылях продержали... Ладно, теперь Сяни подросла. Сидит дома без дела — непорядок. Пора бы и её судьбой заняться!
Это был прозрачнейший намёк. Бабка прямо призывала отдать Линь Сяни на обмен. Девушка густо покраснела и ничком опустила голову, словно само её существование было виной перед семьёй.
Обменный брак — уродливый пережиток старого деревенского уклада. Если в семье рождался перезрелый, неприглядный или увечный парень, дочь насильно выдавали в другой дом, где имелась аналогичная проблема, получая взамен невесту для сына. Ихай подходил под эти критерии сразу по двум пунктам: и возрастом не вышел, и лицом не красавец.
Времена менялись, но упрямые деревенские умы держались за дикие обычаи с поистине слепым упорством, искренне не понимая, что совершают дикость.
Громовой голос Ван Чуньфэнь разнёсся по всему двору, задев соседние столы. Гости, успевшие услышать от Чжан Сюфан радостную весть о сватовстве Ихая, переглядывались в немом изумлении. Появление этой вздорной старухи отравило общий праздник, однако встревать в чужой семейный раздор никто не дерзал — статус старшей родственницы защищал её лучше брони.
Чжан Сюфан от ярости едва не задохнулась. И Чуньни, и Сяни были её кровными дочерьми, выношенными под сердцем. Продать собственную дочь ради женитьбы сына?! Ни она, ни Линь Чанлай до такого падения бы не опустились. Несколько лет назад бабка уже заводила эту волынку с Чуньни, но получила жёсткий отпор. Казалось бы, вопрос закрыт — так нет же, снова вытащила на свет божий свою гнилую идею!
Дедушка Линь на другом конце двора весело хмелел в компании стариков, бабушка суетилась на кухне, а сидевшие рядом мужчины не смели перечить властной родственнице. Ван Чуньфэнь расправила плечи, явно довольная произведённым эффектом и собственным «великодушием».
Ицю попытался встать, но Ихай успел дернуть его за рукав, призывая к сдержанности.
Однако Ицю не собирался спускать старухе эту выходку. Чужой авторитет на него не давил. Поднявшись из-за стола, он неторопливо взялся за пузатый чайник, подлил кипятка в пиалы дядьев и повернулся к бабке с самой светской из своих улыбок:
— Бабушка Ван, а ведь мыслишки у вас крайне опасные! Нынче государство ведёт беспощадную борьбу с «Разрушением четырёх пережитков», а вы — живое воплощение феодальной старины!
Он сделал небольшую паузу и проникновенно продолжил:
— Вы хоть знаете, что такое «Разрушение четырёх пережитков»? Это искоренение старых идей, старой культуры, старых обычаев и старых привычек. Найти человека, в котором все эти четыре порока слились воедино — редкая удача! Случись этот разговор парой лет раньше, вас бы уже волокли на трибуну для публичного покаяния и критики. Повезло вам, бабка: в доброе время живете!
Ван Чуньфэнь, никак не ожидавшая отпора от спесивого внука, от неожиданности поперхнулась. Лицо её налилось густой багровой краской, а голос взлетел до визга:
— Ах ты, дрянь бездушная! Я ж ради твоего брата пекусь! Не будь он мне родным внуком, стала б я грех на душу брать? А ты хорошего от дурного отличить не способен!
Ицю всплеснул руками с наигранным раскаянием:
— Ах, простите великодушно! Выходит, я вас не так понял? Вы, значит, из искренней любви к брату решили толкать мою третью сестру прямо в огненную геенну?
За соседними столами раздались приглушённые смешки. Даже опустившая голову Линь Сяни не удержалась от короткой улыбки.
Оказавшись в дураках, Ван Чуньфэнь изо всех сил сдерживала поток бранных слов: двор был полон сородичей Линь, и начни она материться, её бы просто утопили в презрении. Задыхаясь от злобы, старуха перекинулась на дочь:
— Сюфан! Ты только послушай, что твой щенок мелет! В кого у него такой ядовитый язык?!
— О, это как раз не секрет! — с готовностью отозывался Ицю, искрясь добродушием. — Говорят же: сын идет в мать, а мать унаследовала всё от вас с дедушкой. Дедушка-то наш — человек тишайший, отродясь никого не обидит, это всем известно. А ещё говорят, что дочь умом и нравом в отца подаётся. Выходит, мой язычок — ваша прямая порода! Нам слыхать приходилось, что в молодости вам во всей деревне равных в перепалках не было. Одно лишь различие: у вас образования нет, вот вы от узости ума и говорите зряшное. А я впитал заветы Партии и государства, окончил среднюю школу и глубоко осознал мудрость цитатника Великого Вождя. Так что при всём сходстве натур мы с вами на разных ступенях стоим.
— Ты Линь, а не Чжан! — вконец потеряв разум от ярости и забыв, чью землю попирает, взвизгнула Ван Чуньфэнь. — Если в кого и уродился такой тварью, так только в свою линьскую породу!