— Вообще-то, есть кое-что еще... — Линь Ицю намеренно растягивал слова, и у Лю Симэй сердце подкатило к самому горлу.
Младший сынок семьи Чжао, Чжао Цян, недовольно буркнул:
— Ты уходить собираешься или как, нищеброд?
Хоть он и пробормотал это негромко, услышали все. За столом вмиг воцарилась гробовая тишина.
Лицо Чжао Вэйго потемнело. Он всегда кичился своей благопристойностью, и подобная выходка сына перед гостем выглядела верхом невоспитанности. Лю Симэй готова была сквозь землю провалиться от стыда. Ее свекор, старик Чжао Цинда, тоже недовольно нахмурился: думать такое — одно дело, а ляпнуть вслух при всех — совсем другое. Лишь старуха Чжао-Тан с умилением глядела на обожаемого внука, уверенная, что мальчик просто озвучил мысли каждого за этим столом.
— Вот как? Это ты мне? — Линь Ицю даже усмехнулся от возмущения.
— А кому еще? То уходишь, то не уходишь, тянешь кота за хвост! Небось на наши яйца позарился, хочешь на халяву урвать?
Чжао Цян рос избалованным до безобразия. Бабка с малых лет внушала ему, что все в доме принадлежит только ему: и яйца, и кунжутное масло, и прочие лакомства, и никто не смеет на них претендовать — даже старшие сестры. Единственный сын, драгоценный росток на всю семью, со временем он превратился в местного хулигана. Соседи из уважения к Чжао Вэйго спускали мальчишке все с рук, но Линь Ицю нянчиться с сопляком не собирался.
— Товарищ Чжао Цян, попрекать людей бедностью — в корне неверно.
— А что неверно-то?! Вы и есть нищеброды! Ходите в обносках, жрете одну соленую редьку да пустую жижу! Правда глаза колет? Да вы даже на яйца себе наскрести не можете, вот и приперся к нам объедать! — последние слова мальчишка выкрикнул чуть ли не во все горло.
— Во-первых, ваши яйца мне даром не нужны, — Линь Ицю с нажимом выделил слово «ваши», а затем продолжил: — Во-вторых, у тебя совершенно нездоровое мышление. Как говорится, чем беднее — тем почетнее! Бедность нашей семьи лишь доказывает, что мы — чистейший пролетариат, душой и сердцем преданный государству. А вот вы, я погляжу, богато живете. На улице ребятишки от недоедания светятся, а у вас в доме что ни день — яйца на кунжутном масле! Откормили тебя так, что щеки из-за спины видать. Только вот интересно: чей хлеб ты ешь — пролетарский или буржуазный?
— Какой еще буржуазный, какой пролетарский?! Ах ты, щенок сопливый, язык-то как распустил! Да у нас в роду пять поколений бедняков-батраков! Вэйго вон первым в рабочие выбился! Мы самые что ни на есть... мы пролетариат!
Старуха Чжао-Тан попыталась было поднять привычный бабий визг, но из-за дремучей безграмотности парировать выпады Линь Ицю не могла и лишь бессвязно голосила.
Линь Ицю, не повышая тона, методично продолжал:
— Бабушка Тан, раз уж вы утверждаете, что мы оба — пролетарии, раз и у вас рабочая семья, и у нас рабочая семья, то рабочие и крестьяне должны быть едины, как родные братья. А вы меня щенком честите, ваш внук — нищебродом клеймит. И кем же тогда становится ваша семья? Отчего наша семья бедна? Да оттого, что в старом обществе нас до нитки обобрали помещики да капиталисты! Разве сейчас простые люди не живут скромно? Оскорбляя мою семью за бедность, вы оскорбляете миллионы честных бедняков и низших середняков по всей стране! С каких это позиций вы на меня нападаете? С позиций помещиков или капиталистов? Какая у вас идеология? Неужто идеология эксплуататорских классов? И с чего это вдруг у вас ко мне такая лютая вражда? Неужто затаились здесь как классовые враги?
Каждое слово Линь Ицю било наотмашь, безупречно попадая в самые опасные политические триггеры эпохи.
Старуха взбесилась до потери рассудка. Закатав рукава, она ринулась вперед с кулаками:
— Какие еще враги, какая эксплуатация?! Он же просто ребенок! Ах ты, паршивец... Да я тебе пасть разорву! Я тебя проучу вместо твоих родителей!
Линь Ицю вовсе не собирался подставляться под удар. Выдав эту тираду, он ловко отступил на шаг назад, оставив на линии огня растерянную Лю Симэй.
Это ведь город, а не глухая деревня, здесь даже при самой яростной ругани распускать руки было не принято. Лю Симэй вместе с двумя дочерьми бросились наперерез, повиснув на старухе: если дело дойдет до драки, позора перед соседями не оберешься.
Но ослепленная яростью Чжао-Тан не разбирала дороги:
— А ну пошли вон, дармоедки! Я сегодня ему...
— А ну всем стоять! Прекратить!
Глядя на этот балаган, Чжао Вэйго рявкнул так, что зазвенели стекла. Он никак не ожидал от Линь Ицю такой убийственной изворотливости: парень в два счета раздул бытовую перепалку до масштабов классовой борьбы, перевернув все с ног на голову и подменив понятия. Чжао Вэйго прошиб холодный пот. В эти смутные времена малейший слух мог сломать человеку жизнь. Если Линь Ицю пойдет на принцип, раззвонит об этом на каждом углу или накатает донос на мебельную фабрику, Чжао Вэйго мигом вызовут «на ковер», и тогда прощай теплое рабочее место.
Авторитет хозяина в доме был непререкаем, поэтому, стоило ему подать голос, старуха Чжао-Тан, как бы ни кипела от злости, вынуждена была прикусить язык.
Опасаясь, как бы крики не привлекли любопытных соседей, Чжао Вэйго поспешил замять скандал и обратился к Линь Ицю с виноватой миной:
— Э-э... устами младенца, сам понимаешь, глупость сморозил... Мама, да как вы смеете такое говорить?! Будете продолжать в том же духе — поедете обратно в деревню к старшему брату! А ты, Лю Симэй! Вечно где-то шляешься, посмотри, кого из сына вырастила!
Надо же, как ловко устроился: сына рожали и воспитывали мать с женой, а сам он вроде как ни при чем?
«Он же еще ребенок! — с сарказмом подумал Линь Ицю. — Ни в коем случае нельзя спускать ему такое с рук».
Юноша закатил глаза и холодно бросил:
— Вашему Чжао Цяну уже десять стукнуло. В деревнях в этом возрасте мальчишки полхозяйства на себе тянут, а у вас он все еще «неразумное дитя»?
Чжао Вэйго заискивающе выдавил улыбку:
— Ну полно тебе, дело-то житейское, стоит ли сор из избы выносить? Ицю, племянник, дядя Чжао сегодня был неправ... — Он торопливо достал из буфета два сырых яйца и протянул юноше: — Не держи зла на малого, ты ведь уже старшеклассник, человек грамотный. На вот, возьми, угощайся!
Глядя на то, как Лю Симэй с дочерьми сжались от окриков, словно нахохлившиеся перепелки, Линь Ицю не почувствовал ни капли злорадства — лишь глухую тоску. А Чжао Вэйго был обыкновенным домашним тираном, смелым только в четырех стенах.
Чжао Вэйго выразительно зыркнул на сына:
— Чжао Цян, живо извинись перед братом Линем!
Мальчишка набычился, упрямо молчал и всем видом выказывал неповиновение. У Чжао Вэйго снова взыграла кровь, он уже замахнулся для оплеухи, но Линь Ицю пресек этот спектакль:
— Оставьте. Тетушка Лю, я лишь хотел удостовериться: смотрины с семьей Дун назначены на пятое число следующего месяца? Надеюсь, никаких сюрпризов больше не будет и моим родным не придется радоваться раньше времени.
Линь Ицю дал ясно понять, что извинения ему не сдались. Его время стоило слишком дорого, чтобы тратить его на это семейство, поэтому он сразу перевел разговор на главное.
— Не будет, точно не будет! — Лю Симэй мысленно взвыла. Ну что за проклятый день! Семья Дун тоже хороша, вечно тянет резину, но сейчас оставалось только изо всех сил умасливать юношу.
— Вот и славно. Тогда я пошел.
Получив точный ответ, Линь Ицю развернулся и зашагал к выходу. Лю Симэй поплелась провожать его до дверей. Стоило ей распахнуть створку, как перед ними предстала толпа соседей-зевак.
Улица тут же загудела:
— Выходит, выходит! Это ж Четвертый из семьи Линь!
— Сяо Линь, что там стряслось?
— Симэй, чего это у вас такой шум на весь двор?
Лю Симэй с перекошенным лицом отмахнулась:
— Да ничего, ничего не случилось! Расходитесь, не на что тут глазеть!
Затем, стиснув зубы, крикнула вслед гостю:
— Ицю, дальше не провожаю! Ждите от меня добрых вестей!
— Угу, — сухо бросил Линь Ицю и пошел своей дорогой.
Лю Симэй поспешно юркнула в дом и с грохотом захлопнула дверь на засов, оставив соседей недоуменно переглядываться.
Жена Хань Дагана тоже была среди зевак. Сопоставив услышанное с тем, что муж рассказывал ей в обед, она решила, что раскусила всю подноготную:
— Так вот оно что!
— Даган-сао, ты что-то знаешь?
— Не томи, рассказывай скорей, прямо распирает!
Увидев, как соседи обступили ее плотным кольцом, женщина самодовольно расправила плечи:
— Старший из семьи Линь вон дом к свадьбе ремонтирует, мастерскую сапожную уже который день не открывает!
— Да про это все в округе знают!
Жена Хань Дагана выложила главный козырь:
— А невеста-то его — Дун Сяоянь, дочка Дун Хунцзюня из деревни Дун! И сосватала ее, зуб даю, Лю Симэй!
Кто-то в толпе ахнул:
— Дун Хунцзюня? Батюшки! Мой деверь на днях тоже к одной девице сватался, ее аккурат Дун Сяоянь звали!
— Ха! А я-то думаю, о ком речь! Да эта дочка уже столько женихов перебрала — счет потеряешь! С чего бы ей на Линь Ихая позариться? У Лю Симэй совсем крыша поехала, кого с кем сводит? Это ж чистой воды надувательство! — вставил кто-то из знающих людей.
— Так значит, Линь Четвертый пришел с нее спросить? Поделом ей! Вечно эта Лю Симэй людей дурит!
Но нашлись и те, кто посочувствовал:
— Только почему Лини мальчишку одного отправили? Разве может один паренек совладать со всей семейкой Чжао?
— Ой, да у Лю Симэй язык без костей, мертвого уговорит! Небось заклевали парня, обидели ни за что!
Людям сразу вспомнилась удаляющаяся спина Линь Ицю — показалась она им такой одинокой и беззащитной.
— Семья Линь — сплошь честные, безответные труженики! Взять хоть старшего, Дахая: золотой ведь человек! Сколько раз я к нему сапоги чинить носил — копейки лишней не брал, а порой и вовсе задаром чинил!
— Вот-вот! Мне в прошлый раз тоже пару фэней уступил!
— И мне! Дахай — добрейшая душа! А эта бессовестная Лю Симэй вместе со своим Чжао Вэйго только и знают, что честных людей обижать!
— Да у Чжао Вэйго и щенок этот бешеный каждый день моего сына задирает! Если Линь Ицю еще раз придет разбираться, мы за него горой встанем!
— Верно! Так и надо!
Выждав, пока народ вдоволь пошумит, жена Хань Дагана подлила масла в огонь:
— А то! Дахай, если не считать хромоты, парень хоть куда: и лицом пригож, и душой добр, и работящий. А вы все норовили на шею ему сесть да задарма обувку починить! Теперь вот закроет мастерскую — будете в Улицяо на поклон ходить!
Толпа заголосила:
— Да верные ли вести? В Улицяо дерут втридорога!
— И тащиться туда — семь верст до небес!
Услышав сомнения, жена Хань Дагана подбоченилась:
— Мой Даган самолично у него выспрашивал! Думаете, врать станет?
Посудачив еще немного, соседи начали расходиться.
Семья Чжао Вэйго даже не подозревала, что в глазах всей округи их репутация окончательно покатилась ко всем чертям.
Едва Линь Ицю ушел, в доме Чжао все облегченно выдохнули и вновь расселись вокруг стола.
Два яйца, от которых отказался Линь Ицю, Чжао Вэйго бросил на край столешницы. Старуха Чжао-Тан тут же сгребла их загребущими руками, очистила от скорлупы и сунула мужу и сыну, свирепо зыркнув на внучек — не дай бог хоть крошку подберут.
Лю Симэй понадеялась, что буря миновала, но Чжао Вэйго внезапно помрачнел и процедил:
— Ты что, сватаешь старшего из семьи Линь? Почему я об этом ни сном ни духом?
Лю Симэй мысленно огрызнулась:
«А ты когда-нибудь вообще интересовался домашними делами?»
Вспомнив острый, как бритва, язык Линь Ицю, Чжао Вэйго ощутил неприятный холодок под ложечкой и добавил:
— То-то я смотрю, они там ремонт затеяли... Только неужто ты и правда надеешься пристроить хромого Линь Ихая? Смотри, как бы вместо барыша одной грязи не нахлебаться.