Лю Сюхуа впервые заступилась за Лю Цзиняня во всеуслышание. Тот поначалу даже оторопел, а затем на его губах заиграла едва заметная, тёплая улыбка.
Ван Гэньшэн лишь презрительно усмехнулся:
— Зелёная ещё, а туда же! Посмотри на себя, девка — да кто тебя такую в жёны-то возьмёт?
Лю Сюхуа затряслась от обиды и гнева. Лю Цзинянь шагнул вперёд, заслоняя её собой, и спокойно, отстранённо произнёс:
— Не выйти замуж — не преступление. А вот вы, бригадир Ван, закон нарушили.
Эта фраза мгновенно заставила Ван Гэньшэна поперхнуться словами.
Линь Ицю подлил масла в огонь, сплюнув:
— И то верно, бригадир Ван! Смерть на пороге, а всё туда же — зубы скалите!
Разумеется, сдаваться без боя Ван Гэньшэн не намеревался. Раздувая щёки и пытаясь удержать привычную начальственную спесь, он рявкнул толпе:
— Какая ещё смерть?! Вы что удумали, самосуд чинить?! Нападение на партийного кадрового работника! Да я вас всех...
Но сельчан эти угрозы больше не цепляли. Из глубины толпы донёсся звонкий, исполненный ярости крик:
— Долой Ван Гэньшэна! Долой казнокрада!
Толпа в мгновение ока подхватила клич, превратив его в единый гул:
— Долой казнокрада!
— Долой Ван Гэньшэна!
Линь Ицю ехидно прищурился и с улыбкой уколол:
— Это какой ещё самосуд? А царапины у вас на физиономии — не ваша ли собственная женушка вам нарисовала?
Тем временем в конторе бригадир Чжу Маошань уже места себе не находил. Рабочий день давно начался, а Ван Гэньшэн так и не объявился, и от этого на душе у Чжу Маошаня становилось всё тревожнее.
Дома у Ван Гэньшэна его сын, Ван Сяочжу, тоже метался из угла в угол.
Его сестра, Ван Хунсин, не выдержала — у неё уже голова шла кругом от этих хаотичных мельканий:
— Да что ты слоняешься туда-сюда? Глаза мозолишь, от шитья отвлекаешь!
— Я... — Ван Сяочжу замялся, но под строгим взглядом сестры всё же выложил правду: — Сегодня утром в отряд какая-то баба прибежала, отца искала. Отец как про неё услышал, так сразу сам не свой улетел. Я сдуру маме и ляпнул... Мама в ярость пришла, кинулась к дяде в дом — и до сих пор не вернулась!
Ван Хунсин аж онемела от такой глупости:
— Ты совсем с ума сошёл?! Лишь бы пожар раздуть! Будто не знаешь, какая мать взбалмошная! Разве такими вещами бросаются? Отец — бригадир производственного отряда! Семья Ван и в Ванцзятуне, и в Люцзяцуне на хорошем счету! Если это правда, отцу хулиганку и блуд пришьют, а если враньё — всё равно позору не обобраться!
Брат с сестрой выскочили из дома и поспешили к дяде. Но не успели они пройти и пары улиц, как заметили, что деревенские кучкуются и бредут к выходу из села, то и дело бросая на них косые, осуждающие взгляды.
Ван Хунсин попыталась было окликнуть кого-то, но прохожий лишь отшатнулся, словно от прокажённой. Не успела она вспылить, как с края деревни донёсся крик:
— Милиция едет! Милиция!
— Милиция?! — ахнула Ван Хунсин, не веря ушам.
— Неужели всё так скверно?.. — пробормотал побледневший Ван Сяочжу.
Когда они прибежали в деревню Люцзя, Ван Гэньшэна уже вели под руки двое милиционеров. За ними вереницей тянулись свидетели: двоюродный дядя Ван Гэньфа, бухгалтер Ню, учётчик Ван, Линь Ицю, кладовщик старик Лю, да ещё какая-то незнакомая женщина средних лет. Забрали почти весь руководящий состав конторы — в машине едва хватало места!
Сунь Минься, поддерживаемая деверьями и невестками, спотыкаясь, бежала вслед за машиной и на весь голос причитала, что забрасывает жалобу и ни на что не претендует.
Дети Ван Гэньшэна растерялись, не зная, к кому кидаться — к отцу или к матери, но инстинктивно бросились к Сунь Минься.
От прежнего спесивого и выглаженного вида матери не осталось и следа. Растрёпанная, с красными от слёз глазами, она вцепилась в руки сына и дочери, как в последнюю соломинку:
— Не держите меня! Милицию остановите! Хунсин, Сяочжу, нельзя им отца отдавать! Если его увезут, семье нашей конец!
Кое-кто из родичей Ванов тоже порывался перегородить дорогу, но при виде двух милиционеров, вставших у машины словно стражи у ворот, пыл у них мгновенно угас.
Сунь Минься рухнула прямо в пыль, заходясь в рыданиях:
— Я прощаю его! Я простила мужа! Простите и вы его, люди добрые!
Один из жителей Ванцзятуня отрезал:
— Эх, Минься, да при чём тут твоё прощение? Он же не у тебя одной украл, он из нашего общего кармана тащил! Мы-то его прощать не нанимались!
Эти слова вызвали целую бурю среди жителей деревни Люцзя. Годами они вкалывали больше всех, а получали крохи — а тут, видите ли, Ванцзятунь обиженным себя возомнил!
Одна молодая женщина, вышедшая замуж в деревню Люцзя, выскочила вперёд и, тыча пальцем в окно машины, принялась клясть Ван Гэньшэна:
— Кровосос ты эдакий! Гнида паршивая! Годами над нами, из Люцзя, измывался! Как я в эту деревню пришла, ни муж мой, ни свёкор дня спокойного не видали! Работу нам самую тяжёлую спихивал, трудодни урезал, а на распределении зерна постоянно недовешивал! Я как родила, так досыта и не ела — молока не было, сынишка до сих пор на заморыша похож! Зато сам намял харю, да ещё и любовницу пристроил!
— И то правда! Вот почему нам зерна в прошлом году не хватило — всё к Ван Гэньшэну в амбар утекло!
— Да что там прошлый год, у нас из года в год недовес!
Кто-то из Ванцзятуня тихонько пробормотал себе под нос:
— Тоже мне, родственничек... Всё под себя грёб, один с семьёй жировал, а про нас и не вспомнил!
Опомнился он лишь тогда, когда уловил на себе пренебрежительные взгляды со всех сторон. Окончательно смутившись, мужик сжался и поспешил затеряться в толпе.
Старший милиционер с сочувствием, но твёрдо поднял Сунь Минься с земли:
— Вставайте, тётушка, вставайте. У государства — свои законы. Коли за бригадиром Ваном вины нет, разберёмся и отпустим. Ну а ежели провинился... тут уж закон спуску не даст!
Сунь Минься понимала: правда не на их стороне, да и односельчане отвернулись. Ей оставалось лишь сокрушаться и клясть собственную дурость — если бы не её спешка да не этот громкий скандал с измором любовницы, разве выплыло бы всё наружу?
Вскоре все были в сборе. Выяснив основные детали, милиционеры завели двигатель и уехали.
Сунь Минься с детьми бросилась было вслед, но разве за машиной уследишь? Ли Чжаохун крепко прижала к себе Лю Сяочана, не дав мальчонке побежать за уезжающим уазиком.
В отделении милиции свидетелей расселили по разным кабинетам для допроса.
Линь Ицю достался опытному следователю. Внешне тот казался мягким и добродушным, но его проницательные ястребиные глаза насквозь изучали собеседника.
— Вы работаете бухгалтером-кассиром в производственном отряде?
— Да, так точно.
— Насколько мне известно, ваш отряд — почти целиком клановый, верхушка состоит из родственников Ван Гэньшэна. Вы же — приезжий городской комсомолец. Как вам удалось получить должность кассира?
— Товарищ милиционер, дело в том, что я прибыл на Северо-Восток в августе прошлого года. Позже, за спасение подавившегося ребёнка, меня отметили за проявленный героизм, после чего секретарь нашего производственного отряда, товарищ Хао, и выдвинул мою кандидатуру.
Сидевший рядом протоколист неожиданно поднял голову:
— Секретарь Хао? Хао Цзяньго?
— Именно.
Старый милиционер уважительно кивнул:
— Так это про вас писали в «Гуанмин жибао»?
— Про меня.
После этих слов оба сотрудника о чём-то тихо пошептались. Когда следователь снова заговорил, его тон заметно потеплел:
— И когда же вы заподозрили бригадира в махинациях?
— Впервые — во время дежурства на лесозаготовках, когда мы с заместителем бригадира ездили в уезд за закупками... Позже от кладовщика, старика Лю, я узнал, что бригадир систематически использует технику и инвентарь отряда в личных целях. Понимаете, наше двенадцатое подзвено отряда Хунхэ — беднейший в районе... Но я — всего лишь скромный кассир и не смел открыто открывать рот против бригадира. А сегодня, когда тётушка Ван — ну, супруга его — подняла шум и кинулась к тётушке Жэнь, все повалили вслед за ней и наткнулись на эту амбарную книгу.
— Чем они занимались, когда их застали?
— Вроде бы что-то обсуждали. Чэнь Фэн рассказывал, что книга валялась прямо на полу, но из-за поднявшейся свалки никто не обратил внимания. Больше мне добавить нечего.
— Что ж, спасибо за содействие, товарищ Линь.
Линь Ицю уже собрался было встать, но старый милиционер окликнул его. От прежней строгости не осталось и следа — он выглядел душевным и миролюбивым:
— Меня зовут Су, можете звать просто стариком Су. Я слышал про ваши методы — и приём Хаймлиха, и сердечно-лёгочную реанимацию. Дело чрезвычайно полезное! Скажите, товарищ Линь, вы бы не могли при случае заглянуть к нам в отделение и выучить этой науке наших молодых ребят?
— С радостью! Вы мне льстите, товарищ Су!
Линь Ицю и мыслить не мог, что поход в милицию обернётся таким приятным сюрпризом. Вместо того чтобы вымотаться на допросах, он встретил искреннее уважение. Воспользовавшись моментом, он выпросил пару листов бумаги и подробно зафиксировал все сегодняшние события.
Остальным повезло куда меньше. Братья Ван и Жэнь Цайсян остались под стражей, а бухгалтеру Ню, учётчику Вану и старику Лю устроили такую дотошную проверку, что из кабинетов они выходили на подгибающихся ногах.
Выйдя из дверей участка и подставив лицо нежным лучам вечернего заката, Линь Ицю вздохнул полной грудью. Тяжёлая глыба, столько времени давившая на плечи, наконец рухнула.
Если учётчик Ван едва плёлся от страха и стыда, то остальные трое, выступавшие единым фронтом, почувствовали огромный прилив облегчения. Линь Ицю передал составленное письмо сотруднице милиции, попросив отправить его редактору Чжао Чжэ, и теперь оставалось лишь дожидаться официальных результатов расследования.
Напряжённый день подошёл к концу. Уже улегшись в постель, Линь Ицю всё не мог выбросить из головы произошедшее, шаг за шагом прокручивая события.
— Даже не верится... Неужели Ван Гэньшэна свалили так легко?
Лю Цзинянь, аккуратно разминавший ему затекшие плечи, мягко возразил:
— Что же тут лёгкого? Ты сам на себе лица не находишь от усталости. Впрочем, по совокупности всех грехов Ван Гэньшэн оттуда уже вряд ли выйдет.
— И всё-таки... Не кажется ли тебе, что всё прошло слишком уж гладко? Каждая деталь в этой цепи будто вставала на своё место по чьему-то незаметному умыслу.
Лю Цзинянь на мгновение задумался:
— Похоже, тётушка Жэнь тоже приложила к этому руку. Не окажись под рукой той амбарной книги, заставить Ван Гэньшэна сознаться быстро бы не вышло.
Линь Ицю вздохнул:
— Верно мыслишь. Срок за хулиганство или за самоуправство с техникой — дело одно, но книга, которую мы искали столько времени... легла прямо на столик у кана. Неужто тётушка Жэнь сама...
Оба переглянулись в молчаливом изумлении. Развивать эту мысль дальше не требовалось. Завтрашний день сулил немало новых хлопот.
На следующее утро жители обеих деревень объединились и плотным кольцом обступили дом Ван Гэньшэна.
Они пришли делить наворованное.
Ван Гэньшэн годами грёб под себя общественное и чужое зерно, и в его закромах наверняка таились немалые запасы. А ведь на дворе стоял конец апреля — время, когда во многих домах крупа уже подходила к концу, и людям попросту нечем было кормить семьи.
Сунь Минься вместе с детьми и созванными родичами каталась по земле у ворот, стеная и не подпуская никого к порогу, однако удержать разъярённую толпу было не в её силах.
В этот момент вперёд вышел Лю Дабинь:
— Земляки! Послушайте меня! Поверьте, никто обижен не останется, я лично прослежу! С этой минуты дом Ван Гэньшэна опечатан. Ни одна душа не войдёт туда и ничего не вынесет, пока милиция не завершит расследование и суд не вынесет приговор. Вот тогда всё нажитое добро по закону и совести разделим между всеми!
За полтора десятка лет на посту старосты Лю Дабинь снискал заслуженный авторитет. С трудом, но ему всё же удалось уговорить людей разойтись.