Первые две версии отпали почти сразу. Перед хитроумными расспросами Линь Ицю простодушный и мягкий старший брат устоять не смог — и выложил всё как на духу. Оказалось, в своё время мать родила трёх дочерей подряд. Бабушка Линь решила, что и в этот раз чуда не случится и сына ждать не стоит, поэтому тратиться на больницу запретила — роды принимали дома. Так что подменить Линь Ицю в роддоме попросту не могли.
Линь Ицю опешил.
«Вот чёрт, неужели подтверждается худший расклад?»
Сгущались сумерки. Родители вернулись со смены, и семья собралась за столом.
Пытаясь проверить свои догадки, Линь Ицю весь ужин исподтишка разглядывал домочадцев. На сестёр он совсем не походил, на отца — тоже. Разве что у матери со старшим братом лица были тонкие, аккуратные, и при сильном желании можно было углядеть отдалённое фамильное сходство. Неудивительно, что у них никогда не возникало сомнений. Линь Ицю погрузился в раздумья.
Третья сестра, очевидно, прислушалась к утреннему совету Чуньни: Линь Ицю сварили отдельную плошку жидкой каши и — невиданная щедрость! — приготовили на пару нежнейший яичный заварной крем. Остальным же на ужин достался лишь батат.
Только теперь Линь Ицю осознал, что и утренняя порция риса была для этой семьи непозволительной роскошью. Впрочем, привыкший к отборному северо-восточному рису двадцать первого века, здешний он всё равно ел через силу. И в этот миг мысль о поездке в деревню перестала казаться такой уж пугающей.
Кашу он выпил в два счёта, а вот перед чашкой с яичным кремом замешкался. Линь Ицю украдкой обвёл взглядом стол. Родители спокойно жевали свой ужин. Старший брат ободряюще улыбнулся, словно без слов уговаривая съесть всё дочиста. Третья сестра, думая, что никто не замечает, косилась на яйцо голодными глазами, а младшая и вовсе смотрела в его чашку не отрываясь, с откровенной тоской.
Будучи взрослым человеком, Линь Ицю просто не мог в одиночку уплетать такое сокровище. Во-первых, ни душой, ни телом он семье Линь не принадлежал, а во-вторых, оставался единственным в доме, кто не приносил в семейную копилку ни малейшей пользы.
Не давая никому опомниться, Линь Ицю зачерпнул ложкой крем и разложил по порции родителям:
— Папа, мама, вы так устали на работе. Поешьте яйца.
— Что ты выдумал, дитя… — оторопела мать.
Она и раньше замечала, что после обморока младший сын будто переменился, но то, что он стал куда рассудительнее и заботливее, только радовало. В конце концов, именно ему предстояло стать будущей опорой семьи.
— Мать яйца не ест, оставь себе, — замахала она руками.
Отец, напротив, просиял:
— Сын от чистого сердца делится, ешь давай!
Остатки Линь Ицю без колебаний разделил на три равные части и разложил по чужим плошкам:
— Брат, третья сестра, Дунни — вам тоже.
Линь Ихай мягко покачал головой и тут же переложил свою долю младшей сестрёнке.
Линь Сяни и Линь Дунни синхронно сглотнули слюну и уставились на родителей. Глядя на их просящие, голодные глаза, отец с матерью дрогнули и с тяжёлым вздохом кивнули.
Получив негласное позволение, девочки набросились на еду.
Что такое пара ложек нежнейшего яйца? Миг — и в плошках пусто, даже распробовать толком не успели. Младшая лишь причмокнула губами, но благоразумно промолчала.
Линь Ицю мысленно схватился за голову.
«Даже яйцо по-человечески съесть нельзя… И когда только закончится эта беспросветная нищета?»
Линь Ицю был в том возрасте, когда юношеский аппетит требует своего: одна плошка жидкой размазни лишь раздразнила желудок. Оставшись без яичного крема, он перевёл взгляд на другие блюда. Пропустив пожелтевшую зелень, он потянулся к эмалированному тазу с варёным бататом.
С виду клубни казались рассыпчатыми, нежными и сладковатыми, но стоило откусить кусочек, как накатило разочарование. Ни намёка на мягкость: мякоть оказалась волокнистой, сухой и пресной. Глотать её удавалось, лишь запивая водой. Линь Ицю с трудом заставил себя прожевать первый кусок, но тут мать, решив, что сыну пришлась по вкусу скромная трапеза, с заботливой улыбкой подложила ему ещё несколько крупных ломтей.
Линь Ицю оставалось лишь давиться дальше, хотя атмосфера за столом царила на редкость тёплая и дружная.
После ужина Линь Ихай, хромая, втащил с улицы два ведра воды. Линь Ицю тут же бросился на помощь. Коснувшись жестяного бока ведра, он удивился — вода была тёплой.
— На солнце грелась, — пояснил Ихай. — Понимаю, после болезни всё тело ломит. Иди, ополоснись.
Покопавшись в памяти прежнего владельца тела, Линь Ицю пошёл в комнату за эмалированными тазами. Однако, вспомнив, что двух вёдер должно хватить на всех, второй таз оставил на месте.
Он дошёл до конца коридора, где располагался общественный туалет. Навстречу то и дело попадались соседи, приветливо окликавшие Линь Ицю, и он вежливо отвечал каждому.
Таков был привычный быт типичной тунцзылоу — дома коридорного типа. Уборная здесь была одна на всех, а теснота заставляла выносить кухонные печи прямо в коридор, деля закуток на три семьи. В этом имелись свои плюсы и минусы: жилплощадь экономилась, зато о том, что сегодня подадут на ужин, мгновенно узнавал весь этаж. Стоило кому-то расщедриться на кусок мяса, как местная детвора тут же сбегалась на запах, пуская слюнки у чужих кастрюль.
Линь Ицю наконец понял, почему скромная каморка вмещала столько народу: внутри попросту не было ни кухни, ни санузла.
Единственным преимуществом комнаты Линей было расположение на первом этаже: под окнами имелся крошечный палисадник, куда и вынесли кухонное хозяйство. На деле это был лишь самодельный дощатый навес — в двадцать первом веке такую пристройку признали бы незаконным самостроем. Под навесом ютились пара глиняных печек-жаровен и аккуратная горка угольных брикетов; о бытовом газе здесь пока и не слышали.
В те годы согреть воду можно было только на печи, а уголь стоил денег, так что достаток семьи безошибочно определялся по запасам топлива. Семья Линь жила более чем скромно: уголь берегли как зеницу ока. Летом выручало солнце — воду грели в вёдрах прямо на дворе, чтобы вечером хотя бы обтереться влажной тряпкой, но о полноценном купании не шло и речи. Зимой приходилось ещё тяжелее: пары вскипячённых термосов на всю семью катастрофически не хватало.
Летние вечера в Усяне приносили желанную прохладу. Мужчины собирались возле клумб и с наслаждением окатывали себя ледяной водой прямо из вёдер — вот и вся помывка. Женщины умывались за закрытыми дверями, а босоногая ребятня с визгом носилась по лужам, наслаждаясь беззаботным детством.
Из-за слабого здоровья Линь Ицю выделили целое ведро нагретой на солнце воды. Раздеваться на виду у соседей он постеснялся, поэтому юркнул в общественную уборную. Стоит ли говорить, какими «ароматами» и чистотой встретило его это место? Выскочив оттуда, Линь Ицю твёрдо решил, что больше ни за что сюда не вернётся.
И в этот самый миг в голове начала оформляться дерзкая мысль.
Ополоснувшись, Линь Ицю немного прогулялся возле дома, чтобы освоиться. Вечерних развлечений в округе не водилось, а ради экономии электричества свет в квартирах гасили рано. За пределами заводских корпусов и рабочего городка жизнь замирала; до самого горизонта простирались тёмные поля — пейзаж ничем не отличался от глухой деревни. Пришлось в очередной раз смириться с мыслью, что он действительно провалился в прошлое.
Когда Линь Ицю на ощупь вернулся в дом, едва перевалило за восемь, но домочадцы уже спали. Он на цыпочках прокрался к своей комнате, как вдруг из родительской спальни донеслись приглушённые голоса.
— Нет, не по душе мне эта девица, — донёсся голос матери. — Больно хитрая, глазками так и рыщет! Дахай у нас бесхитростный, подомнёт она его, и покоя в доме не будет.
— А по мне, так нормальная девка, — возразил отец. — Что ей у нас выгадывать? Разве есть чем поживиться? Главное, на увечье старшего не косится, собой пригожая — чего ещё желать? Лишь бы жили дружно да хозяйство вели.
Линь Ицю затаил дыхание и замер у двери. Речь шла о женитьбе старшего брата.
— Оно-то так… — с сомнением протянула мать. — Только Дахай к ней будто и не тянется вовсе. То ли не нравится она ему, то ли ещё что… Вырос парень, слова из него не вытянешь. Эх, да и сама девица — кто знает, что у неё на уме насчёт нашего Дахая…
— Хватит сомневаться. На этой неделе выберем день, встретимся семьями, пообедаем. Стерпится — слюбится. К чему эти страсти? У старшего характер тихий, не всем же быть как ты: вцепилась в меня смолоду мёртвой хваткой, только замуж и подавай!
— Ишь, старый хрыч, размечтался! Кто это ещё в кого вцепился!..
Родители негромко посмеялись, а вскоре из-за перегородки послышался размеренный храп отца.
Значит, старшему подыскивают невесту? И судя по разговору, мать выбор не одобряет.
Линь Ицю вдруг вспомнил наспех приписанный в романе финал: семейная жизнь Линь Ихая сложилась крайне несчастливо.
Почему? Из-за хромоты? Не удалось найти достойную партию?
Опираясь на воспоминания прежнего владельца тела, Линь Ицю знал: хромота Ихая не была врождённой. В детстве он перенёс полиомиелит — болезнь, которая к тому же не передаётся по наследству.
В пятидесятых годах прошлого века в провинции Цзянсу вспыхнула масштабная эпидемия полиомиелита со смертностью почти в треть заболевших. Беда не обошла стороной и уезд Усянь, и маленький Ихай оказался в числе заразившихся.
Лишь в шестидесятых дедушка Гу разработал знаменитые сахарные пилюли, благодаря чему к двум тысячным годам Всемирная организация здравоохранения официально объявила Китай страной, победившей полиомиелит. Но Линь Ихаю сейчас исполнилось двадцать пять: восемнадцать лет назад спасительного лекарства попросту не существовало.
Чудом можно было считать уже то, что мальчик вообще выжил, отделавшись лишь лёгкой хромотой.
Последующие события развивались предсказуемо. Когда единственный на тот момент внук остался калекой, семья отчаянно захотела здорового наследника. Вслед за Чуньни на свет появились Сяни и Цюни, и лишь затем родился долгожданный мальчик — тогда ещё Линь Дундун. Бесконечные роды подорвали здоровье матери, прокормить столько ртов семья не могла, и маленькая Цюни умерла во младенчестве.
Окончив неполную среднюю школу, Линь Ихай наотрез отказался учиться дальше. Из-за отсутствия образования и увечья на завод его не брали. Повзрослев, он столкнулся с жестокой реальностью сватовства: мало кто хотел связывать жизнь с калекой. Со временем парень замкнулся в себе, смирился с судьбой и покорно шёл на смотрины с любой, кого находили родители. Не запрети закон договорные браки, Ихай, верно, давно бы уже нянчил ораву ребятишек от нелюбимой жены.
Одна-единственная болезнь пустила под откос жизнь всей семьи.
В двадцать первом веке двадцатипятилетний парень только оканчивает магистратуру или делает первые шаги в карьере, но в семидесятых годах прошлого века этот возраст считался почти безнадёжным для холостяка.
Семья Линь еле сводила концы с концами, а сам Ихай был инвалидом. Какая приличная девушка по доброй воле пойдёт за такого «перестарка»?
Хотя вины Линь Ихая в случившемся не было, Линь Ицю не мог оставаться в стороне. Долгие годы родители души не чаяли в младшем сыне, забросив старшего, а когда спохватились, Ихай уже превратился в тихого, безответного затворника.
Зная, какая незавидная участь уготована этому доброму и заботливому человеку, Линь Ицю твёрдо решил переломить судьбу семьи.
И мысль, зародившаяся ещё днём, вспыхнула с новой силой.