Устроив мать, Чэнь Чжэн отправился к Лю Цзиняню, чтобы выразить благодарность. Дома того не оказалось, однако, проходя мимо общежития образованной молодёжи, Чэнь Чжэн услышал доносившийся оттуда весёлый гомон.
Его осенило: сегодня ведь приехали корреспонденты брать интервью! Неудивительно, что Цзинянь так спешил…
Он уже занёс руку, чтобы постучать в дверь, но неожиданно замер как вкопанный.
Сквозь оконное стекло Чэнь Чжэн отчётливо увидел, как под столом Лю Цзинянь и Линь Ицю крепко сжимают ладони друг друга…
Дыхание его перехватило, а взгляд застыл. В конце концов он медленно опустил руку и, не проронив ни слова, повернул назад.
Чэнь Чжэн брёл наугад до самого вечера. Снег густым саваном покрыл его плечи, и лишь когда мороз окончательно пробрал до костей, он встрепенулся и поплёлся к коровнику.
В полумраке помещения теплился слабый огонёк свечи.
Пришедшая в себя Чэнь-Чжао сидела перед осколком зеркала и аккуратно расчёсывала волосы. Такой ясной и умиротворённой Чэнь Чжэн видел мать крайне редко.
— Матушка? Вы очнулись? — Он поспешно подошёл и накинул ей на плечи плотную тёплую фуфайку.
Женщина улыбнулась. При слабом свете масляной лампы в её чертах промелькнули тени былой юношеской красоты:
— Чжэн-эр, вернулся? А я видела твоё извещение о зачислении. Как же ты возвысил наш род! Из предков семьи Чэнь выходили и сюцаи, и цзюйжени, а вот студентов не бывало вовсе. Ты у нас первый!
Чэнь Чжэн смущённо улыбнулся, но, вспомнив увиденное днём, тут же погас.
Чэнь-Чжао не заметила этой перемены и продолжала хлопотать:
— А барышня Лу в последнее время не заходила?
— Заходила. Сегодня как раз навещала вас.
Мать искренне обрадовалась:
— Вот и ладно, вот и хорошо! Вы оба поступили в Северный университет. Ты у меня высокий да статный, барышня Лу — из зажиточной семьи, красавица и образованная. Вы прямо-таки созданы друг для друга. В столицу вместе поедете учиться? За плату не беспокойся: у меня кое-что припрятано с прошлых лет, на учёбу хватит. Только смотри, не смей брать деньги у девушки! Не давай её родителям повода смотреть на тебя свысока.
Чэнь Чжэн кивнул. Налив из глиняного горшка пиалу тёмного, густого снадобья, он протянул её матери:
— Я всё понимаю, матушка. Выпейте отвар, пора.
— Отвар? — Чэнь-Чжао растерялась. — Откуда он? Зачем мне лекарство? Неужто… я снова припадочная была?
— Было дело.
— Ах, горе-то какое… Я тебя не ударила, Чжэн-эр? Мать ведь не со зла! — Женщина в тревоге принялась ощупывать руки и плечи сына, пока не наткнулась на свежие ссадины.
Сердце её сжалось от боли. Чэнь Чжэн бережно усадил её на койку:
— Всё в порядке, матушка! Выпейте снадобье, оно силы укрепляет. Лекарь сказал, вам от него только лучше станет…
Чэнь-Чжао покачала головой:
— Не стану я переводить добро. Своё тело сама знаю: пока тебя не женю да внуков не увижу, не сгину. Прости меня, Чжэн-эр… Обузой я тебе стала, всю жизнь поломала…
У Чэнь Чжэня защемило в груди. Мать была его единственным родным человеком, и бросить её он не мог ни при каких обстоятельствах. Но как быть с Лу Сюэ?..
Он ласково коснулся тронутых сединой волос матери и твёрдо проговорил:
— Не говорите так, матушка. Вам нужно скорее поправляться. Я хочу везти вас в Пекин, показать столицу. Вот встану на ноги, заработаю денег, и будем жить там вместе.
Чэнь-Чжао сквозь слёзы улыбнулась:
— Глупый ты дитя… Какой Пекин? Чтобы над тобой опять смеялись? Чтобы сваты увидели такую мать и презирали тебя? Да и барышне Лу каково будет с такой обузой? Не поеду я никуда. Мой век здесь пройден: тут родилась, тут выросла, замуж вышла. Не привыкла я к чужому краю. Ты молодой, тебе надо в люди выходить, жизнь строить.
— Я вас не брошу, матушка. Что бы ни думала Лу Сюэ и что бы ни говорили её родные, я всё равно увезу вас в Пекин, чтобы вы наконец пожили в покое да тепле… — Чэнь Чжэн медленно опустился на колени, прижал ладонь матери к своей щеке и зажмурился, впитывая это редкое, драгоценное тепло.
Помолчав, Чэнь-Чжао тихо произнесла:
— Хороший ты у меня сын… Столько лет со мной промаялся, сыновий долг сполна исполнил. Мать всё видит и всё помнит.
* * *
С тех пор как из деревни Люцзя поступили сразу пятеро студентов, деревенский староста Лю Дабинь ходил по улицам гоголем, прямо-таки сияя от гордости. Кое-кого из соседних бригад эта спесь раздражала, но стоило им подпустить шпильку, как бригадир тут же отрезал:
— Что, завидно? Сначала у себя в отряде хоть пятерых выучите, потом и разговаривать будем!
Поскольку Линь Ицю поступил в университет, оставаться замбригадира он больше не мог. Но толковых людей в отряде катастрофически не хватало, и Лю Дабинь ума не прикладывал, кому передать этот пост.
Сам Линь Ицю ещё даже не уехал в столицу — какова там обстановка, неизвестно, так что брать с собой Лю Цзиняня с ходу было нельзя. Однако Цзинянь уже занимал должность малого старосты, вешать на него ещё и обязанности заместителя бригадира казалось неразумным, да и ненадолго всё это.
Чэнь Фэн и Ци Юаньчао работали на комбинате — один по сбыту, другой на доставке, — и оба уже успели развернуться.
Су Юань теперь стала правой рукой на пищевом комбинате, совмещать должности ей тоже было некогда.
Ли Чжаохун не была дома пять лет и, едва получив извещение, сразу умчалась в комсомол за справкой на проезд, передав агитбригаду Цзинь Си.
Сун Гоцин теперь заведовал двумя школами и крутился как белка в колесе.
Остальные городские либо уже имели свои обязанности, либо в вопросах управления не смыслили ни бельмеса.
Прикинув так и эдак, Линь Ицю понял, что реальными кандидатами остаются только Лю Сяочан и Лю Сюхуа — они хотя бы понимали ход его мыслей и способны были продолжить намеченный курс.
Ицю поделился соображениями с Лю Дабинем. Этот обычно колеблющийся мужчина среднего возраста впервые безоговорочно встал на сторону собственной дочери.
Дабинь, как любой гордый отец, не мог скрыть довольной ухмылки:
— Не хвастовства ради скажу: Сюхуа за последние годы здорово выросла. Я раньше всё думал, уж не пережал ли я её воспитанием, отчего она и девкой стала взбалмошной. А поработала женским оргом всего ничего — и смотри-ка, как степенности набралась! Сяочана я тоже с малолетства знаю, парень неплохой, но в делах управления ему ещё расти и расти. Одно плохо: хоть и говорят, что талант важнее родства, а всё ж неудобно мне, родному отцу, выдвигать дочку…
Линь Ицю вовремя пришёл на выручку:
— Я с вами полностью согласен, дядя Дабинь, да и опасения ваши понятны. Давайте поступим так: выберите ещё одного толкового кандидата из Ванцзятуни. Тот же Ван Сяоцзюнь — отличный парень. Пусть выдвигаются вместе с товарищем Сюхуа. Назначим их ио заместителя на три месяца, а потом устроим голосование среди жителей обеих деревень. Что скажете?
Лю Дабинь расплылся в понимающей улыбке и басовито расхохотался:
— А ведь дело говоришь! Именно так и поступим!
* * *
Когда все организационные вопросы утряслись, а день отъезда всё приближался, Линь Ицю почувствовал небывалую лёгкость. Сбросив с плеч груз забот и ограничившись лишь визитами на праздничные обеды в честь поступивших, всё остальное время он проводил наедине с Лю Цзинянем.
В одну из таких ночей они снова лежали плечом к плечу, переговариваясь в темноте обо всём на свете.
Слово за слово — и между ними вспыхнула искра. Напряжение, копившееся месяцами, вырвалось наружу, и сдерживаться больше не было сил.
Прежде они чаще просто спали под одним одеялом, обнимаясь: дела в отряде не давали продыху, Линь Ицю непрерывно нервничал из-за экзаменов, да и с нормальными средствами контрацепции в глуши было туго, так что доходило до дела лишь в моменты совсем уж невтерпёж.
Теперь же, когда экзамены остались позади, а груз ответственности спал, близость случилась сама собой — легко и естественно.
Попробовав это чувство на вкус, оба словно вошли в азарт: при любом удобном случае они запирались в домике. Благо суровая северо-восточная зима заставляла людей сидеть по домам, и лишних глаз опасаться не приходилось.
* * *
Однако за несколько дней до отъезда Ицю в Пекин в деревне стряслась неожиданная беда.
Мать Чэнь Чжэня скоропостижно скончалась.
Услышав новость, Линь Ицю обомлел:
— Как?..
Запыхавшийся Ци Юаньчао выложил на одном дыхании:
— Правда! Сегодня утром обнаружили.
Ицю переглянулся с Цзинянем и кивнул:
— Идём, посмотрим.
У коровника уже толпился народ — яблоку негде было упасть.
В своё время Чэнь-Чжао, в девичестве Чжао Сили, славилась на весь уезд как первая красавица и начитанная дочь богатого помещика. И надо же — дожила век в безумии и сгинула в некормленой глуши… Люди невольно вздыхали, соболезнуя её доле.
Хотя месяц назад семью Чэнь официально реабилитировали, их старый усадебный дом пришёл в полную негодность, так что матери с сыном пришлось остаться в коровнике.
Там же Линь Ицю увидал и Чэнь Чжэня. Тот казался тенью самого себя: красные от бессонницы глаза, мертвенно-бледное лицо с багровыми пятнами обморожений. Он стоял на снегу, покачиваясь от слабости, и если бы не Лу Сюэ, подпиравшая его под локоть, давно бы рухнул.
Линь Ицю был в замешательстве: да, Чэнь-Чжао хворала и рассудком мешалась, но ведь явных признаков скорого конца не подавала!
Здесь явно крылось что-то неладное.
Едва Ицю попытался подойти ближе, чтобы осмотреть усопшую, как мягкий по натуре Чэнь Чжэн внезапно преградил ему путь.
Он произнёс с каменным лицом:
— Матушка при жизни была суетна до своей красоты. Болезнь измотала её, лицо иссохло, вид неприглядный. Проведай она, что её в таком убожестве чужие люди рассматривают, покоя бы на том свете не нашла… Так что, бригадир Линь, не обессудьте, лучше не надо.
Сказано это было так, будто Ицю жаждал поглазеть на покойницу.
Делать нечего, Линь Ицю отступил и подозвал Ци Юаньчао:
— Кто её нашёл?
Юаньчао, вечно знавший всё обо всём, шепнул:
— Сам Чжэн-эр и нашёл. Закричал на всю улицу, мужики и сбежались.
— А тело?..
— А, — не понял сначала Ци Юаньчао, — бабы обрядили. У Чэней тут где-то родовая усыпальница была. Хотя при разрушении четырёх пережитков всё разнесли, а земля-то осталась.
Ицю качнул головой:
— Я про другое. Те, кто обряжал, что говорят?
Юаньчао мгновенно всё понял и с испугом посмотрел на Ицю:
— Ты думаешь… Э-э, да нет, говорят, тихо ушла, во сне. Лицо спокойное было.
Раз уж посторонние свидетели ничего подозрительного не заметили, значит, сюжет пошёл по канве романа.
Линь Ицю не стал допытываться и лишь распорядился, чтобы похороны провели со всем уважением.
По деревенскому обычаю покойника следовало держать в доме семь дней, но Чэнь Чжэн, сославшись на скорое начало занятий в университете и желание предать мать земле без промедления, настоял на погребении уже на третий день.
Когда заказывали надгробие, Чэнь Чжэн не позволил высечь сухой казённый титул «Чэнь-Чжао», а велел резчику вернуть матери её девичье имя — Чжао Сили.
* * *
История со смертью матери Чэнь Чжэня улеглась, но у Линь Ицю оставалась ещё одна непреодолимая тревога: как поступить с Чжан Дуншанем?
Узнав тайну своего происхождения, Ицю не раз порывался открыть Дуншаню правду, но всё не находил нужных слов.
Сейчас оставался последний шанс. Если не сказать теперь, кто знает, вернётся ли он вообще когда-нибудь в Люцзяцунь.
Обдумав всё как следует, Линь Ицю решил резать по живому и велел позвать Дуншаня к себе.
— Бригадир, вызывали?
После Нового года у агитбригады началась горячая пора: выступления шли одно за другим. Чжан Дуншань, заведовавший завхозной частью, крутился как заведённый.
— Да, присаживайся.
Дуншань ретиво сжался, думая, что где-то оплошал по работе.
— Я позвал тебя вот зачем… Помнишь, ты всегда хотел узнать, кто твои настоящие родители?
Линь Ицю решил не ходить вокруг да около и выложил всё напрямую.
Дуншань замер, не веря собственным ушам:
— Бригадир… вы это о чём?
Ицю вздохнул и продолжил:
— Я знаю, где они и кто они. Хочешь узнать?
Дуншань сначала растерялся, а затем лицо его озарилось надеждой:
— Правда?! А… они живы? С ними всё хорошо?
Услышав этот первый порыв, Линь Ицю про себя восхитился добрым сердцем Дуншаня: тот даже не спросил, почему его бросили, а первым делом поинтересовался здоровьем родителей.
Ицю честно пересказал ему всю историю, а в конце искренне произнёс:
— Прости меня. Если бы не я, твоя мать не отвлеклась бы, ты бы не потерялся и не попал в руки к торговцам людьми… Наша судьба сложилась бы совершенно иначе.
Линь Ицю понимал: сколько ни проси прощения, года лишений Чжан Дуншаню не вернёшь. А сам он все эти годы пользовался чужими благами.
Ведь не случись того несчастья, он сам остался бы барчуком в семье Чжоу, но в годы смуты разделил бы участь Чэнь Чжэня или вышло бы ещё горше. А Дуншань получил бы отличное образование… И на университетской скамье сейчас сидел бы именно он.
Закончив рассказ, Линь Ицю замер, ожидая приговора. Побьёт ли его Дуншань или проклянёт — он готов был принять всё за грехи прежнего владельца этого тела.
Однако Чжан Дуншань лишь тихо промолвил:
— Выходит… я сам потерялся? — Он точно сам себе объяснял: — После того нашего разговора я всё думал: почему я разлучился с родными? Бросили они меня или зазевались… А теперь всё встало на свои места. — На его лице расцвела улыбка облегчения.
Линь Ицю удивился:
— Ты… не держишь на меня зла?
У Дуншаня и впрямь не было ни капли обиды. Он попытался утешить Ицю:
— Да о чём речь, бригадир! Если бы ваша семья тогда не протянула руку помощи моим, из моих братьев да сестёр вряд ли кто выжил бы. Я и так счастьем считаю, что узнал про родных.
Ицю горько вздохнул:
— И надо же, даже не упрекнул… Спасибо тебе. И матери твоей спасибо. Как только откроется возможность вернуться в город, я обязательно отвезу тебя к Линям.
Что толку гадать о прошлом? Закрепившись в Пекине, он вызовет Дуншаня к себе и постарается воздать ему за все пережитые невзгоды.
Чжан Дуншань почесал затылок и простодушно ухмыльнулся:
— Значит, мы с тобой вроде как братья?
Линь Ицю уверенно кивнул:
— Конечно! Теперь твоя мать — моя мать, твой отец — мой отец. Вместе будем о них заботиться.