Из-за того что Линь Ицю лёг в глубокую ночь, проснулся он лишь к полудню.
Конец августа выдался немилосердно знойным — в такую пору все обычно прятались по душным комнатам, однако сегодня в общежитии образованной молодёжи царила непривычная, звонкая тишина.
Линь Ицю ещё только недоумевал, когда дубовая дверь с грохотом распахнулась. В проёме показался Чжао Линь — тот самый барчук, которого Ицю ещё вчера не упустил случая подколоть.
— Фу-у-х... Линь Ицю! Живо... пошли со мной! Меня брат Гоцин за тобой послал...
— Да что произошло? Выдохни, говори толком.
Чжао Линь кое-как перевёл дыхание и, бледнея от волнения, выпалил:
— Беда! Беда стряслась! Бригадир Ван припёрся в нашу деревню и устроил митинг публичного порицания!
«Митинг порицания?»
Сонливость с Линь Ицю как рукой сняло. А уж когда Чжао Линь на бегу вкратце обрисовал суть дела, сердце и вовсе камнем ухнуло вниз.
— Бежим, скорее!
На ходу взъерошив растрёпанные после сна волосы, Ицю набросил на плечи лёгкую куртку и прямо так, в чём был, рванул вслед за Чжао Линем к деревенскому току.
На току яблоку негде было упасть — народу собралось едва ли не больше, чем вчера, когда встречали прибывших комсомольцев. Кажется, сбежалась вся деревня. Впереди возвышался сколоченный помост; там, опустившись на колени, замерли несколько тёмных фигур, разглядеть которые издали не удавалось.
По пути Чжао Линь захлёбываясь рассказывал:
— Раньше-то как было: три дня — мелкая разборка, пять дней — крупный погром! Но последние пару лет пыл улегся. Сосланным в коровник, кроме каторжного труда, полагалось лишь регулярно сдавать отчёты о перевоспитании. Никого пальцем не трогали! Что сегодня-то на них нашло?!
Проталкиваясь сквозь плотную толпу глазеющих крестьян, Линь Ицю вместе с Чжао Линем пробрался к кучке своих.
Сун Гоцин был сам не свой от растерянности — лоб у него взмок. Завидев Ицю, он едва не зарыдал от облегчения:
— Ицю! Ну наконец-то! Ты только взгляни...
Линь Ицю поднял глаза на помост, и при виде открывшейся картины зрачки его болезненно сузились, а к горлу подступила горячая ярость.
Чэнь Чжэн, его мать, старый господин Се и ещё несколько немощных стариков стояли на коленях, скрученные по рукам и ногам толстыми верёвками. На груди у каждого болтались огромные деревянные щиты с размашистыми надписями: «Нераскаявшийся пособник капитализма», «Закоренелый предатель», «Элемент трёх против». Имена снизу были перечеркнуты жирными крестами. Склонив головы, несчастные предстали перед судом толпы. Поодаль, мрачнее тучи, застыл староста Лю Дабинь.
Ещё вчера вечером находившийся на грани жизни и смерти Се Чуньшань сейчас являл сокрушительное спокойствие. На его бескровных губах блуждала тень горького умиротворения, однако речам старого интеллигента не хватало покорности:
— Хотите судить — судите! Хлеб съел я один, и отвечать мне одному! Мне всё равно недолго осталось, так что нечего приплетать сюда невиновных! Я ни в чём не признаюсь!
— Ишь ты, старый хрыч! — взвился Ван Сяоцзюнь.
Закатав рукава, он подоскочил к старику и с размаху вломил ему сапогом в грудь, сбив Се Чуньшаня с ног.
Среди комсомольцев раздался дружный испуганный выдох. Сун Гоцин вцепился в плечо Линь Ицю:
— Ицю, сделай же что-нибудь! Старики ведь не выдержат!
Первым делом Линь Ицю метнул взгляд в сторону Лю Цзиняня. Тот стоял белый от бешенства; кулаки его дрожали, и только двое братьев Лю, мёртвой хваткой вцепившихся ему в локти, удерживали его от того, чтобы не кинуться на помост и не учинить расправу.
На вопрос Гоцина Линь Ицю лишь молча качнул головой.
Солнце подбиралось к самому зениту, накаляя воздух до предела. В таком аду и крепкому парню выстоять было непросто, что уж говорить о немощных, истощённых стариках?
Ещё немного — и до греха недалеко, кто-нибудь просто испустит дух!
Особенно господин Се, которого Ицю лишь прошлым вечером кое-как вырвал из лап Владыки Ямы: сбитый с ног, он судорожно цеплялся за тяжёлую доску на груди, едва переводя дух.
В груди Линь Ицю всё горынем горело. Сун Гоцин напрасно искал у него спасения: разве сам Ицю знал, как выкрутиться?
Сброд, оседлавший волну «революционного порыва», состоял из обыкновенной шпаны да деревенских лоботрясов. Власть, свалившаяся им на головы, развязала их самые низменные пороки. Ждать от таких проявления сострадания или здравого смысла — чистейшее безумие.
Линь Ицю обвёл взглядом толпу местных жителей в надежде, что хоть кто-нибудь заступится — ведь ещё вчера сельчане, казалось, вовсе не питали вражды к Чэнь Чжэну.
Но вокруг царило мёртвое молчание.
Ни одна душа не сделала и шага вперёд.
Ци Юаньчао, не в силах смотреть на пытку, до боли сжал рукав Ицю и пробормотал со слезами в голосе:
— Ицю... придумай хоть что-нибудь! Ты же у нас самый сметливый!
Самый сметливый?
Линь Ицю лишь горько усмехнулся. Вся его «сметливость» держалась на находчивости и житейском уме, но против голой силы соваться напролом — чистейшее самоубийство. Сельчане из деревни Лю вовсе не были бессердечными истуканами: при каждом ударе сапога по телесам стариков на их лицах проступало явное отвращение. Но они молчали. Одни — чтобы прикрыть собственную шкуру, другие — потому что давно привыкли... Покорно онемели от безысходности.
Бригадир Ван Гэньшэн, выждав, пока его подручный закончит чтение обвинений, с удовлетворением оглядел безмолвствующую, словно напуганные перепела, толпу.
— Товарищи! Славные жители Ванцзятуни и деревни Лю! — елейным тоном проговорил он. — Наше двенадцатое подзвено отряда Хунхэ всегда твёрдо стояло на страже революционных завоеваний и зорко выслеживало любые проявления классовой вражды! Ради этого я лично поручил передовому активисту, товарищу Ван Сяоцзюню, неусыпно наблюдать за какими бы то ни было кознями неблагонадёжных элементов!
Сяоцзюнь гордо выпятил грудь и сделал пару шагов вперёд под одобрительным взором начальника.
Однако выражение лица Ван Гэньшэна мгновенно налилось свинцом:
— И вот вчера товарищ Ван Сяоцзюнь доложил о вопиющем факте! Староста Лю Дабинь тайком принёс мясные баоцзы капиталисту Чэнь Чжэну и правому уклонисту Се Чуньшаню! Обо всём этом немедленно было доложено парторгу. Именно поэтому я вывел сегодня весь отряд на митинг разоблачения!
— Настоящее собрание под моим, политрука Ван Гэньшэна, председательством объявляю открытым!
У Чэнь Фэна лицо стало белее мела. Ничего подобного ему видеть не доводилось.
— Т-только... только начинается? — заикаясь, выдохнул он.
Ван Гэньшэн достал шпаргалку и разразился раскатистым голосом:
— Великий Председатель учит нас: «Классовая борьба, борьба за производство и научный эксперимент — три великих революционных движения! О классовой борьбе надлежит говорить ежегодно, ежемесячно, ежедневно! Стоит лишь взяться за классовую борьбу — и любой вопрос решён! Слова Председателя — весомее десяти тысяч обычных речей!»
— А теперь ответьте: кем является Се Чуньшань после вчерашнего?! Он пытался соблазнить, совратить и сбить с правильного пути нашего выходца из бедняков, заслуженного кадра Лю Дабиня, увлечь его на гнилую капиталистическую стёжку! Мы этого так не оставим! Лю Дабинь — наш низовой руководитель. Ему надлежало блюсти классовую чистоту и держать дистанцию от отбросов общества! Но он проявил гнилую мягкотелость. За сим руководство отряда единогласно постановило: отстранить товарища Лю Дабиня от должности старосты деревни, а исполнение его обязанностей временно возложить на товарища Лю Цзиняня...
Оторвавшись от бумаги, Ван Гэньшэн ехидно прищурился:
— Товарищ Лю Дабинь, принимаешь критику партии?
Дабинь, ослеплённый палящим солнцем, сквозь зубы процедил:
— Я, Лю Дабинь, готов подчиниться любым проверкам!
Бригадир Ван продолжал вещать:
— Наш сегодняшний митинг призван обрушить всю силу народного гнева на эти контрреволюционные вылазки! Призываю всех присутствующих заклеймить позором и вырвать с корнем эту гниль!
С каждым словом Ван Гэньшэна лицо Лю Цзиняня становилось всё краше. Известие о том, что второго дядю сместили, а его самого назначили исполняющим обязанности, не принесло ему ни грамма радости — лишь распалило в душе дикую, слепую ярость.
Загнанные на солнцепёк старики едва держались на ногах. Мать Чэнь Чжэна несколько раз теряла сознание, но приспешники Вана всякий раз силой вжимали её обратно в раскалённую землю. Чэнь Чжэн попытался дёрнуться, но Ван Сяоцзюнь что-то зловеще прошипел ему на ухо, и парень бессильно обмяк.
— Запомните раз и навсегда! — громыхал Ван Гэньшэн. — Помещики, кулаки, контрреволюционеры, вредители и правые — наши непримиримые враги! Не смейте проявлять гнилой либерализм и жалеть их только потому, что они выглядят дохлыми! Никакой одежды, никакого пропитания! Запомните: их былое богатство замешано на поте и крови наших братьев-бедняков!
Выдав эту тираду, бригадир Ван замер в ожидании бурных оваций. Однако, кроме пары крикунов из Ванцзятуни, вяло гаркнувших «Долой помещика Чэнь Чжэна!», «Не дадим им поднять голову!» и «Да здравствует Председатель!», вся площадь ответила ему глухим, тяжёлым безмолвием.
Поняв, что его пламенная речь пролетела мимо ушей, Ван Гэньшэн багровел и синел на глазах от уязвлённого самолюбия.
Не давая ему разродиться новой вспышкой гнева, Линь Ицю неожиданно зааплодировал и во всё горло выкрикнул:
— Замечательно сказано, товарищ бригадир Ван! Браво!
Ци Юаньчао и Чэнь Фэн ошарашенно уставились на него, словно перед ними стоял сумасшедший. Ицю незаметно хлопнул их по плечам и прибавил ходу, с удвоенным азартом хлопая в ладоши. Поняв, что за этим крылся какой-то хитрый замысел, комсомольцы подхватили порыв, и вскоре над площадкой раздался вполне дружный хлопок десятков ладоней.
Суровый лик Ван Гэньшэна немного смягчился. Окинув взглядом толпу, он уставился на незнакомого юношу:
— Это ещё кто такой?
— Бригадир, да это же Линь Ицю! Тот самый, про которого я вам вчера докладывал! — подобострастно шепнул на ухо Ван Сяоцзюнь.
— А, так это ты! Ну-ка, поднимись сюда, покажись!
Ван Гэньшэн давно подыскивал повод прикормить свежую интеллигенцию, а тут парень сам проявил лояльность. Чем не случай утвердить авторитет?
Спутники Линь Ицю замерли в тревоге. Ицю ободряюще хлопнул Гоцина по плечу и в пару прыжков взлетел на помост.
— Товарищ бригадир Ван! Я — новоприбывший комсомолец Линь Ицю.
— Слышал о тебе. Ты только что кричал, будто я хорошо говорил. И в чём же, по-твоему, состоит моя правота?
Ван Гэньшэн смерил юношу лисьим, испытующим взглядом: стоило Линь Ицю оступиться хоть в слове, как его тут же с потрохами загребли бы в число «неблагонадёжных».
На самом деле, взбегая на эстраду, Линь Ицю сам толком не знал, что скажет. В его голове стучала одна-единственная мысль:
«Остановить Ван Гэньшэна! Любой ценой!»
— Товарищ бригадир! Направляясь сюда, на север, я своими глазами видел, какими исполинскими шагами ширяется революционный дух нашей страны. Но Северо-Восток — настоящий флагман! А уж когда я прибыл в подзвено Хунхэ, то буквально ощутил, как воздух пропитан идеями движения! Раньше я ума не прикладывал, в чём секрет такого порядка. И лишь сегодня, увидав вас, наконец-то понял!
«Лесть — оружие верное, на ней ещё никто не спотыкался».
Никакого готового плана спасения у Ицю не было. Но одно он знал твердо: лобовое столкновение с таким самодуром, как Ван Гэньшэн, приведёт лишь к тому, что тот выместит злобу на беспомощных стариках. Тешить собственное эго ценой чьих-то жизней было бы непростительной глупостью.