Жена Ван Гэньшэна, Сунь Минься, распахнула дверь и, уперев руки в бока, сварливо прикрикнула:
— Чего столпились? Разорались тут на всю улицу!
Родня из клана Ван, завидев её, обрадовалась точно избавительнице:
— Сноха!
И тут же, перебивая друг друга и присочиняя на ходу, принялись вываливать всё, что стряслось.
— Будет вам! Брат ваш Гэньшэн обо всём знает. Подумаешь, какой-то паршивый концерт, на что там смотреть!
Говоря это, Сунь Минься и сама чувствовала неловкость: уж как там остальные, а ей-то до смерти хотелось поглазеть на представление. Но зная упрямый, крутой нрав своего мужика, она решила, что в такой праздничный день лучше не нарываться на ссору.
— Но как же... ведь...
— Всё, ступайте, ступайте! Идите по домам, празднуйте. Редко когда два выходных кряду выпадает, а вы тут воду мутите, — отмахнулась она. Ей совершенно не хотелось возиться с этой седьмой водой на киселе.
Не успела толпа разойтись, как издалека донёсся глухой, нарастающий рокот.
Кто-то из особо зорких тут же заметил: из-за горного перевала в их сторону пылили два трактора.
Тракторы?
Их производственный отряд жил бедно, собственной техники отродясь не водилось — значит, ехали из соседней бригады.
Один из родичей подобострастно заглянул Сунь Минься в лицо:
— Сноха, это не к вам ли родня в гости пожаловала?
Она самодовольно отмахнулась:
— Моя родня вся здесь, в деревне Ванцзятунь. Должно быть, по делам отряда к нашему Лао Вану спешат. Вот ведь наказание, даже в День образования республики человеку покоя не дают!
— Бригадир Ван — правая рука самого начальника бригады!
— Кто везёт, на том и пашут!
— Аж два трактора... Уж не сам ли парторг с начальником пожаловали?
Слушая угодливые речи, Сунь Минься окончательно возгордилась.
Тем временем машины друг за другом подкатили к околице деревни Ванцзятунь... и, даже не притормозив, прогрохотали мимо — прямиком в деревню Лю.
Повисло неловкое молчание. Сунь Минься от такого унижения залилась краской — то краснела, то бледнела.
— Из какого же это они отряда? — не удержался кто-то. — Ишь, как разбогатели!
— Кто их знает... Бригад с тракторами нынче хватает, это только у нас шиш... кхм-кхм.
Обе деревни всегда стояли особняком от остального мира, отрезанные горами. И если уж чужаки специально тряслись по бездорожью в деревню Лю, то ради чего? Ясное дело — ради этого самого праздничного концерта!
Сунь Минься смотрела вслед удаляющейся технике, и на душе у неё кошки скребли. Этот Линь Ицю и впрямь оказался не промах: даже из дальних сёл народ зазвал! Выходило так, будто лишь их деревня Ванцзятунь осталась у разбитого корыта, всеми брошенная и осмеянная.
Хороша деревня Лю!
Хорош этот Линь Ицю!
И без того на сердце было неспокойно, а теперь и вовсе всё внутри закипело. Разогнав докучливых родичей, Сунь Минься торопливо шмыгнула в дом — докладывать Ван Гэньшэну.
* * *
А в прицепе трактора тем временем семья Ли Аньшэна наперебой обсуждала предстоящее действо.
Старик, затягиваясь самосадом из трубки и выпуская сизые клубы дыма, довольно протянул:
— Я за всю жизнь настоящего представления в глаза не видал, хоть на старости лет погляжу!
— Вот и смотрите, батя, в оба глаза! — весело отозвалась дочь. — Ваш зять теперь человек видный, захотите — любое зрелище устроит!
Родители долго попрекали её выбором: мол, городской грамотей, интеллигент хилый, к крестьянскому труду непривычный, и замуж за него отдавать ни в какую не хотели. Но она настояла на своём, и время доказало её правоту. Ли Аньшэн прожил в их отряде всего год, а уже выбился в бригадиры по побочным промыслам.
Круглолицый смышлёный мальчонка прижался к её коленям и поднял глаза:
— Мам, скоро приедем?
Она ласково потрепала сына по вихрастой макушке:
— Скоро, сынок. Посиди смирно.
Сам Ли Аньшэн, сидевший за рулём головного трактора, заметно нервничал. С тем городским пареньком из Производственного отряда Хунхэ, что сдавал зерно, они договорились встретиться ровно в полдесятого. Но Ли Аньшэн не рассчитал, насколько скверной окажется горная дорога. К тому же перед самым выездом о поездке прознала куча родни со стороны жены и увязалась следом, из-за чего пришлось срочно одалживать второй трактор. Оставалось лишь надеяться, что они не опоздали к началу.
Когда шумная процессия добралась до места, опера «Седовласая девушка» только-только началась.
Грохот моторов на мгновение отвлёк зрителей, но сельчане быстро вернулись взглядами к помосту: трактором деревенских не удивишь, а вот настоящей оперной постановки здесь отродясь не видывали.
Линь Ицю заранее предупредил Ци Юаньчао, что должен приехать его знакомый с семьёй, и велел встречать гостей у въезда на ток — отлучаться разрешалось только на время общего хора.
Едва тракторы заглохли, Сяо Ци тут же поспешил навстречу и провёл всё семейство в первые ряды, на самые лучшие места. От такого радушного приёма у Ли Аньшэна и его близких потеплело на сердце.
Ли Аньшэн бережно усадил тёщу:
— Мама, осторожнее. Друг мой позаботился, устроил нас в самом первом ряду!
Старушка после долгой тряски едва переставляла ноги:
— А чего... чего казать-то будут?
Ци Юаньчао тотчас подхватил:
— Тётушка, сейчас идёт «Седовласая девушка»!
— О, «Седовласая девушка» — это дело! — оживился старик. — Люблю про неё!
Разговоры стихли, и все обратились в слух.
Пьесу Линь Ицю вместе с Се Чуньшанем и остальной молодёжью изрядно перекроили: сократили затянутые сцены, а финал сделали ещё более ярким и справедливым. Иначе действие растянулось бы часа на два с лишним, зрители бы утомились и к главному номеру программы потеряли всякий интерес.
Впрочем, Линь Ицю перестраховался зря. В эту глухомань кинопередвижка не заглядывала годами, даже на Новый год не бывало такого веселья. Деревенские были готовы смотреть представление хоть три дня и три ночи напролёт.
Глядя на царящий на площади порядок, Линь Ицю облегчённо улыбнулся.
Отыскав в толпе Лю Цзиняня, он протиснулся к нему:
— Ну как тебе?
Лю Цзинянь делал вид, что не отрывает взгляда от сцены, но кончики его ушей предательски запылали.
— Всё, что ты ставишь, — самое лучшее.
— Я спросил про спектакль, а не про себя! — притворно нахмурился Линь Ицю, хотя в душе буквально расцвёл от самодовольства. Он огляделся по сторонам: — А где Учитель Се? Через номер уже его пьеса, «Возвращение Сунь Динбао в деревню».
Лю Цзинянь помрачнел и негромко пояснил:
— Из деревни Ванцзятунь люди пришли, чужих глаз полно... Опасно.
Линь Ицю прекрасно понимал его тревогу, но для него пьеса была душой сцены, а её автор — творцом.
— Для господина Се эта вещь особенная, его первая настоящая пьеса! Он имеет полное право увидеть, как написанные им строки оживают на сцене. К тому же такие праздники у нас не каждый день, кто знает, когда ещё выпадет случай? Ступай за ним, приведи его!
Лю Цзинянь не стал упрямиться. Благодарно взглянув на Линь Ицю, он без лишних слов развернулся и поспешил к коровнику.
После сольного номера наконец настал черёд главного события дня.
К этой постановке Линь Ицю готовился добрых полмесяца. Костюмы, грим, декорации — до каждой мелочи он доходил сам и теперь ждал премьеры с замиранием сердца.
В перерыве между номерами, пока меняли декорации, помост опустел. Оставшись без ведущего, зрители решили, что что-то пошло не так, и по рядам пополз тревожный гул.
Заметив заминку, Линь Ицю выбежал на авансцену. Он велел парням занавесить задник широкими тростниковыми циновками, а сам тем временем развлёк публику парой метких баек и шуток, быстро вернув общее расположение.
Ли Аньшэн, узнав его, оживился и толкнул жену в бок:
— Гляди, это же тот самый парень! Я, правда, так и не спросил, как его зовут... А он, оказывается, за главного тут!
Жена с укоризной покосилась на него:
— Ну ты и простофиля! Человек нас от чистого сердца позвал, а ты даже имени не знаешь. Обязательно подойди потом, поблагодари как следует!
— Знаю, знаю, непременно подойду! — закивал Ли Аньшэн. Но сейчас было не до того — начиналось главное действие.
Под всеобщее нетерпеливое ожидание циновки наконец раздвинулись, явив свету «Возвращение Сунь Динбао в деревню».
Площадь ахнула. Неужели это сцена в их родной деревне Лю?
Откуда там взялись холодильник, телевизор и стиральная машина?!
Лишь приглядевшись, люди поняли: диковинные приборы чинно выстроены у задника, неподвижны и плоски.
— Батюшки! Да они же нарисованы! — гаркнул кто-то из первых рядов.
Толпа будто очнулась от наваждения:
— И впрямь нарисованы!
— Ну и мастерство, ровно живые!
Спектакль ещё даже не начался, но над током уже грянул гром аплодисментов.
За кулисами молодые активисты от радости не находили себе места и взволнованно перешёптывались:
— Это верный успех!
— Ещё бы! Вы поглядите, какую красоту устроил Линь Ицю!
— Эх, зря я отказался... Теперь тоже хочу на сцену!
— Будет и на твоей улице праздник, это только зачин, дальше сюжет ещё покруче пойдёт!
Слушая эти восторженные голоса, Линь Ицю не мог сдержать гордости за общее дело.
Актёры заняли свои места, и занавес приоткрыл тайну разворачивающегося действа.
Зима 1995 года выдалась на редкость промозглой и тяжёлой. Днём хлестал ледяной ливень, и Сунь Динбао, вымокший до нитки и продрогший, с трудом добрёл до своей коммуналки.
Дома его ждал накрытый женой стол; сын с дочкой прилежно склонились над тетрадками, делая уроки. Казалось бы, в семье царил уют, но на душе у Сунь Динбао скребли кошки — не отпускало дурное предчувствие.
И верно: едва успели отужинать, как в дверь постучал нежданный гость.
— Старина Сунь, одолжи денег, а? Христа ради...
Пришедшим оказался его земляк Чжан Фушэн. Много лет назад оба они вырвались из деревни, осели в городе, завели семьи и дружили уже не один десяток лет.
— Старина Чжан, да у меня самого в карманах негусто...
— Полгода получки не видим! Детей орава, кормить не на что, хоть волком вой! Кроме тебя, мне и пойти-то не к кому! — Седой, сгорбленный Чжан Фушэн вдруг бухнулся перед приятелем на колени.
Сунь Динбао совсем растерялся. Улучив миг, пока жена хлопотала на кухне, он торопливо вытащил из заначки двадцать юаней и сунул земляку в руку:
— Фушэн, ты не думай, я бы больше дал, да сами еле концы с концами сводим... Бери, что есть.
Рассыпаясь в благодарностях, Чжан Фушэн ушёл.
Едва за ним захлопнулась дверь, как из кухни выскочила жена Сунь Динбао. Шмякнув мокрую тряпку на стол, она заголосила с едкой обидой:
— Ну конечно, наш благодетель милостыню раздаёт! Самим жрать нечего, двоих детей учить надо, а он двадцать юаней за здорово живёшь отвалил!
— Да пойми ты, Фушэну ещё хуже! У них на заводе шесть месяцев ни гроша не платят, а мы хоть как-то перебьёмся...
— Наказание Господне, за кого я замуж пошла! — залилась слезами женщина. — Мне плевать! Иди и забери деньги назад! Слышишь? Сейчас же верни!
— Ну как я пойду... Неудобно ведь...
— Неудобно ему! Тряпка ты безропотная, вот ты кто! Трус паршивый!
Едва закончилась первая сцена, как зрители внизу зашумели.
Сюжет оказался настолько непривычным и ошеломляющим, что люди никак не могли взять в толк происходящее. Из толпы раздался растерянный голос:
— Постойте! На дворе ведь семьдесят четвёртый год... Откуда на сцене взялся девяносто пятый?!