— Если у кого есть мысли или предложения — выкладывайте, не стесняйтесь. Закончим — составим единый устав. Сестра Чжаохун вывесит его на дверь, чтобы каждый мог перечитать в любой момент.
Кто-то подал голос из угла:
— А если исполнитель главной роли перед самым выходом заболеет или что случится? Как быть?
Линь Ицю ненадолго задумался:
— По-хорошему, нужен дублёр. Но условия у нас пока суровые, размахнуться негде. Так что придётся всем нам быть начеку и выкладываться по полной.
Кое-что добавили, кое-что подправили, и к сумеркам свод правил арт-агитбригады «В поисках мечты» был окончательно готов.
* * *
Поздно ночью, дождавшись, пока все улягутся, Линь Ицю зажёг керосиновую лампу, ушёл в столовую и достал письма, полученные ещё днём.
Прошло три месяца с тех пор, как он уехал, и это была первая весть из дома. Пухлый конверт намекал, что внутри не одна депеша. Распечатав его, Ицю нашёл два сложенных листа — один потолще, другой совсем тонкий. А вместе с ними — целую пачку продуктовых и товарных талонов. Все как один — общенационального образца. Трудно было представить, скольких трудов родителям стоило выменять их и скольких лишений стоила каждая эта бумажка.
Перед отъездом он, конечно, изрядно выпотрошил кошелёк Линь Сяни, да только родителям обо всём этом не рассказывал. Вот отец с матерью и свято верили, будто их сын в далёком краю терпит нужду.
Да и родные родители едва ли смогли бы сделать больше. В глазах защипало, и на бумажные талоны упало несколько слезинок. Смахнув их и бережно спрятав талоны в надёжное место, Линь Ицю углубился в чтение.
Первое письмо написал старший брат, Линь Ихай. В основном оно состояло из бытовых новостей. Ихай писал, что весточка о благополучном прибытии дошла, приложил талоны на обувь и носки (просил пересчитать) и настоятельно наказывал не переживать о доме, а со всей отдачей проходить перевоспитание у бедняков и нижних середняков.
А за обыденными заверениями в том, что все здоровы, следовала радостная новость: в октябре у невестки подтвердилась беременность. Ребёночек должен был появиться на свет в середине следующего июня.
Сердце Линь Ицю наполнилось искренней радостью. Кто бы мог подумать, что старший брат так быстро обзаведётся наследником! Сам Ицю не был родным сыном семье Линь, да и женскими чарами увлекаться не планировал — продолжения рода от него ждать не приходилось. Теперь же, с рождением первенца у Ихая, веточка рода Линь не прервётся. Груз ответственности, давивший на плечи, заметно поредел. В голове у него тут же мелькнуло несколько удачных имён, и он решил непременно предложить их в ответном письме. Брат его хоть и был молчалив да скуп на эмоции, делу отдавался сполна — из такого точно выйдет замечательный отец и муж.
В письме Ихай радостно делился новостями и одновременно смущённо извинялся: у родителей фабричная работа, длинный отпуск не возьмёшь, так что помогать с новорождённым приедет тёща. А значит, комнату Ицю придётся временно уступить родственнице.
Молодой человек лишь улыбнулся. Комнатка та всё равно была временной пристройкой, какая разница, кто там перекантуется, тем более ради такого дела? Ни малейшей обиды он не почувствовал.
Вторая новость касалась Пятой сестры, Линь Дунни. После того происшествия, когда Линь Сяни сорвалась с кручи, семья сошлась с доктором Чжоу Чунжу. Старик жил один-одинёшенек, и на праздники его часто зазывали на семейный обед. Со временем старый лекарь привязался к семье и порывался обучить врачеванию самого Ицю, но у того душа к медицине не лежала, да и отъезд на Северо-Восток поставил крест на этой затее. Впрочем, педагогический зуд старика не угас: заметив, что малютка Дунни проявляет к снадобьям живописный интерес, он начал ненавязчиво приобщать её к делу и вскоре сделал своей помощницей. Отработанным ученичеством это пока не звалось — видать, давали о себе знать старые предрассудки о передаче мастерства только по мужской линии, — но по факту Дунни уже считалась его преемницей.
Перед отъездом Ицю не раз твердил родителям: Дунни должна окончить и среднюю, и старшую школу, иначе в университет не поступить. Как самый образованный в семье, он пользовался авторитетом, так что отец с матерью согласились. А уж под крылом такого мастера за будущее сестрёнки и вовсе можно было не беспокоиться.
Затем Ихай упомянул семью Старшей тётушки, Линь Цзюньфэн. Ни на Праздник середины осени, ни на День образования КНР они дедушку с бабушкой так и не навестили — видать, история с разделом имущества глубоко уязвила их спесь. Ицю лишь качнул головой. Даже родительская любовь не бывает абсолютно бескорыстной, что уж говорить о прочих родственных узах. Оставалось лишь надеяться, что тётушка одумается раньше, чем станет слишком поздно.
Близнецы Младшей тётушки Линь Сяохуа тоже пристроились на работу и вовсю присматривали невест. Су Гуанмин уже обручился: свадьбу наметили на май следующего года, едва ему стукнет двадцать один. Су Цяньцзинь пока оставался холостяком, но с финансовой поддержкой дедушки и бабушки женитьба обоих была лишь вопросом времени.
Младший дядя тоже взялся за ум. Деньгами теперь заправляла его жена, да и дед с бабкой держали его в ежовых рукавицах, так что тот притих, и обе двоюродные сестры смогли продолжить учёбу.
У материнских родственников тоже всё утихомирилось. Старая бабушка наконец перестала плести интриги, кузены нашли хоть и скромную, но стабильную работу. (Ицю понимал: в его отсутствие мать наверняка натерпелась от своей родни, да только отсюда, с Северо-Востока, он ничем не мог ей помочь).
В конце письма шли тёплые, полные тоски слова родителей: мать с отцом умоляли его искать любой способ выхлопотать возвращение в город, чтобы семья вновь собралась вместе.
Ицю сдавленно хмыкнул. Он ведь только-только уехал, откуда взяться быстрой возможности вернуться? Но в этих наивных строках сквозила искренняя родительская забота.
Самым последним абзацем мать с досадой приписала, что Линь Сяни совсем отбилась от рук, едва не вылетела с мебельной фабрики, устроила с родителями скандал и съехала в заводское общежитие.
«Ну кто бы сомневался...» — подумал Ицю. Переродившаяся Сяни не стала бы кротко гнуть спину. На душе остался мутный осадок, но удивляться тут было нечему. Бывшей «баловнице судьбы» жить под одной крышей с родителями, от которых она всё равно утаивала правду, было бы невыносимо. Съехала — и ладно. Меньше поводов для ссор, да и секрет её происхождения пока останется под замком. Так лучше для всех.
За полгода на Северо-Востоке он успел немало: выстроил новый дом для комсомольцев-переселенцев, устроился на службу с окладом не хуже, чем у городского рабочего, собрал арт-агитбригаду «В поисках мечты» и нащупал жилку для заработка... Вот только ни одно из этих дел не принесло прямой пользы его семье.
Ему казалось, что в запасе ещё четыре года, чтобы встать на ноги, но он совсем забыл про домашние нужды. С рождением племянника расходы семьи вырастут. Ему нужно набирать высоту куда быстрее.
Второе письмо неожиданно оказалось от Линь Сяни.
Оно было совсем коротким. Сяни не стала расписывать причины ссоры (Ицю и без того понимал: изнеженная в прошлой жизни девица просто не вынесла изнурительного заводского труда), лишь сухо сообщила, что съехала, намерена постепенно оборвать связи с семьёй Линь и выполнит всё обещанное.
Ицю сомневался, что бездумный прыжок в предпринимательство принесёт ей золотые горы — переродившись, ей разумнее было бы оседлать учёбу, — но переубеждать её было бесполезно. Что ж, пусть жизнь сама преподнесёт ей урок.
Сложив листки, Ицю почувствовал странную опустошённость. Как ни крути, а их судьбы с Сяни в чём-то сходились: рано или поздно им обоим предстоит окончательно оторваться от этой семьи.
Внезапно накатила тоска по Лю Цзиняню. Интересно, чем он сейчас занят?
* * *
Известие о том, что Линь Ицю разжился собственным фотоаппаратом, словно капля воды в кипящее масло, заставило бурлить обе деревни.
Крестьяне повалили к нему толпой, но, услышав астрономическую цену — один юань за снимок! — мгновенно остывали. Нашлись и те, кто попытался сбить цену, но Ицю отрезал: «Скидок не делаю, цена одна для всех», — после чего сбежал в деревню Нюцзячжуан. До выпадания глубоких снегов ему требовалось закончить обучение местных жителей приёму Хаймлиха.
— Отлично, просто отлично! Концовка мне страсть как нравится! Оставайся сегодня на обед! — Ли Аньшэн, промучившийся в догадках о финале пьесы «Возвращение Сунь Динбао в деревню», наконец-то выудил из Ицю подробности и теперь ни в какую не хотел его отпускать.
Благо старик Се Чуньшань уже дописал сценарий, так что Ицю позволительно было слегка «спойлернуть».
— Не могу, брат Аньшэн, и не из вежливости отказываюсь. Ты же знаешь, я сейчас спуску ребятам на репетициях не даю.
В этом году у комсомольцев появилось тёплое новое жильё да солидный запас угля, так что замёрзнуть зимой никто не боялся. Ицю переселился к остальным, и они превратили общее помещение в репетиционный зал.
Актёры из них были аховые — многие отродясь не видали ни образцовых спектаклей, ни театральных постановок. В семидесятые годы, без интернета и телевидения, всё приходилось выдумывать на ходу. Сколько сил уходило на то, чтобы отточить хотя бы небольшую сценку или скетч, знала только вся агитбригада.
Ли Аньшэн сочувственно покачал головой:
— На совесть работаешь. А когда вы снова у нас выступите?
Ицю хитро улыбнулся:
— Зачем же ты меня спрашиваешь? Это я должен интересоваться — вы же нам деньги платите.
Ли Аньшэн перестал вилять:
— Да-да, твоя правда. Я толковал с нашим бригадиром. Он хочет зазвать вас и на Новый год, и на Праздник Лаба. А вот на Весенний праздник не выйдет — там все по родственникам разъедутся. Что скажешь?
— Замётано! — охотно согласился Ицю. — Мы люди свободные, времени у нас навалом.
— Навалом? — Ли Аньшэн задумался. Ну да, при первой же встрече он заметил, какие натянутые отношения у Ицю с местным начальством.
Попадись такой самородок любому толковому бригадиру, тот бы его как зеницу ока берёг! А этот Ван Гэньшэн из соображений мелкой зависти палки в колёса ставит, аж смотреть тошно. Понятно, что пробивать гастроли для агитбригады он и пальцем не шевельнёт.
«Надо бы помочь парню», — решил Ли Аньшэн.
Ицю видел задумчивость собеседника и знал о его добросердечии, а потому молчал, давая тому самому проявить инициативу.
— Ладно, пора мне, — Линь Ицю направился к выходу.
Ли Аньшэн помялся, а потом с решимостью окликнул его:
— Постой-ка! Есть у меня одно дельце... Не знаю только, возьмёшься ли?
* * *
Наступил Новый 1975 год — второй Новый год, который Линь Ицю встречал в этих краях.
Сегодня всей агитбригадой они отправлялись на выступление в Нюцзячжуан. Они брали за это плату, поэтому концерты в родной деревне Лю и в Ванцзятуне пришлось отложить.
Поговаривали, будто Ван Гэньшэн из-за этого вновь рвал и метал. Да только агитбригада считалась частным начинанием, да ещё и несла в массы правильную идеологию. Ни по закону, ни по совести Бригадир Ван не мог им запретить выступать. Даже вызов Ицю на ковёр не дал результатов: официальным руководителем числилась Ли Чжаохун, а Ицю промышлял лишь сценариями. Ван Гэньшэн задыхался от злобы, но поделать ничего не мог.