Мясные баоцзы оказались пышными и сочными. Линь Ицю съел один, и этого хватило, чтобы утолить первый голод. После изнурительных дней в пути желудок отвык от сытной пищи — юноша опасался, как бы от резкой перемены рациона не началось несварение. Руководствуясь разумной бережливостью, он завернул оставшиеся два пирожка: если полуночью прижмёт голод, они придут как раз кстати.
Деревенский староста Лю Дабинь с притворной строгостью наблюдал за царившим на току оживлением. Однако заприметив, как Ван Сяоцзюнь со своими прихвостнями воровато подбирается к пароваркам, староста недовольно поджал губы и гаркнул:
— Слушай мою команду! Приезжим чжицинам — по три пирожка в одни руки! Нашим сельским, кто ездил встречать и везти гостей, — по два!
Ван Сяоцзюнь с досадой замер. Зато возницы из местных — сплошь племянники и сородичи старосты — прямо-таки расцвели: поощрение от дядюшки пришлось как нельзя кстати.
Лю Дабинь отложил два горячих баоцзы на листок бумаги, немного подумал, добавил третий и протянул пакет Лю Цзиняню:
— Ты сегодня тоже намаялся. Держи за труды.
Лю Цзинянь на мгновение замешкался, словно взвешивая, стоит ли брать, но затем принял свёрток:
— Спасибо, дядя.
Оглядывая двор, староста заметил Чэнь Чжэня, который тихо убирал жернова в углу тока. Помянув, сколь несладка доля парня, Лю Дабинь велел помощнику завернуть два пирожка и для него.
Чэнь Чжэн даже растерялся от неожиданности:
— Это... мне?
— Бери-бери, — кивнул староста. — На полях ты сегодня не работал, полдня трудодней потерял. Считай это компенсацией.
Ототерев испачканные руки об штаны, Чэнь Чжэн благодарно принял угощение. Оглядевшись по сторонам, он торопливо спрятал пирожки за пазуху.
Этот жест не укрылся от отчаянно скучавшего Ван Сяоцзюня. Решив, что ухватил старосту за самое уязвимое место — как же так, ему, активисту, баоцзы не досталось, а какому-то изгою дают! — он во все горло возопил на весь ток:
— Вот это да! Староста Лю, вы что же это — плохим элементам мясные пирожки раздаёте?!
— Каким ещё элементам? Ты о чём болтаешь?
— Да хватит притворяться! Словно вы не знаете, что Чэнь Чжэн — самый настоящий классовый враг!
Крики мгновенно привлекли толпу. Народу сразу стало не до покупок и не до еды: все обернулись к спорящим.
Почувствовав себя в центре всеобщего внимания, Ван Сяоцзюнь вошёл во вкус:
— Новые чжицины, небось, ещё не в курсе! Дед этого Чэнь Чжэня в войну служил высшим офицером у гоминьдановцев! Пёс предательский, прислуживал японским оккупантам! А отец его после образования Республики вообще на Тайвань удрал! И кто он после этого, если не классовый враг?!
Чэнь Чжэн замер, сгорая от стыда. От откровенных оскорблений лицо его налилось кумачом, а руки бессильно затряслись — он уже готов был вернуть эти злосчастные пирожки назад.
С точки зрения человека той эпохи происхождение у Чэнь Чжэня и впрямь было отвратительным. Однако Линь Ицю к своему удивлению заметил, что деревенские не выразили ни малейшей злобы. Все молча наблюдали, пока орал один лишь Ван Сяоцзюнь со своей камарильей.
Лю Дабинь и не думал идти на поводу у крикуна:
— Не знаю я ни про какие элементы! Я знаю одно: он житель нашей деревни Люцзя и сегодня тоже помогал встречать и везти чжицинов. По правилам ему полагается угощение!
Ван Сяоцзюнь распалялся всё пуще:
— Да он отродье шпиона! Таким отрепьям только свиные помои жрать, а вы ему — мясные баоцзы! Вы открыто потакаете вражьему семени и сочувствуете классовым врагам!
— Да что ты за чушь несешь! — вспылил староста.
— Чушь?! Спросите любого — вам каждый подтвердит! — Ван Сяоцзюнь вознамерился найти среди собравшихся поддержку. Но свои не годились, из деревни Люцзя — тем более, да и старые чжицины связываться не захотят. Оставались только новенькие.
Заприметив стоящего в задних рядах Линь Ицю, Ван Сяоцзюнь указал на него пальцем:
— Товарищ Линь, скажи ты им! Разве мы должны сочувствовать классовым врагам?!
Линь Ицю откровенно опешил. Ему совсем не улыбалось становиться третейским судьёй в споре за пару пирожков.
— Ну... сочувствовать классовым врагам, разумеется, не следует, — неторопливо начал юноша.
Ван Сяоцзюнь победоносно ухмыльнулся, а Лю Дабинь мстительно насупился. Однако Линь Ицю тут же продолжил:
— Вот только товарищ Чэнь на опасного врага едва ли похож. Вы посмотрите: худой, чахлый, его от ветра качает. Какой из него классовый враг? Да и в законах вроде бы не написано, будто неблагонадёжным гражданам запрещено есть пирожки.
Лицо старосты прояснилось, а Ван Сяоцзюнь от неожиданности лишился дара речи. Едва тот собрался возразить, Линь Ицю мягко перехватил инициативу:
— Чэнь поработал на совесть, значит, заслужил награду. Но раз уж его статус вызывает сомнения... Как насчёт компромисса? Пусть вместо двух баоцзы он возьмёт один. Это будет по справедливости, а, товарищ Ван? Староста Лю?
Линь Ицю откровенно сглаживал углы. В его положении принимать чью-либо сторону было бы верхом глупости.
Ван Сяоцзюнь остался жуть как недоволен, ему страсть как хотелось побежать и накатать донос. Но вспомнив, что у него здесь важное поручение — ведь если он сейчас уйдёт, другого предлога вернуться в деревню Люцзя не сыщется, — он решил дать задний ход.
— Эх, ну ладно! — скривился Ван Сяоцзюнь. — Но чтоб в последний раз, староста!
Лю Дабинь лишь фыркнул и, махнув рукой своим людям, удалился.
Толпа, поняв, что представления больше не будет, мгновенно разошлась. На току остались лишь несколько местных, посмеивающихся над офуфыренным Ван Сяоцзюнем.
Не обращая на них внимания, тот прибавил шаг и догнал Линь Ицю, намереваясь продолжить обработку. Парень-то оказался не промах: изъясняется складно, да и образование, сказывают, среднее полное — аккурат такой грамотей и нужен был их бригадиру!
— Товарищ Линь, постой!
— Что такое, товарищ Ван?
— Ну как ты мог заступиться за этого элемента? Мы же тебе только что помогали чемоданы тащить! — Ван Сяоцзюнь заговорил не из благодарности, а желая прощупать почву.
Линь Ицю изобразил крайнее изумление:
— О чём вы, товарищ Ван! Я и не думал заступаться за Чэнь Чжэня. Но вы же видели: староста полностью на его стороне. Встань я открыто под ваши знамёна — как бы я потом жил в этой деревне?
Ван Сяоцзюнь прикинул — а ведь парень дело говорит! Раз он не душой за Люцзяцунь, значит, его вполне можно переманить на свою сторону.
Приняв заговорщицкий вид, он стал усердно сеять смуту:
— Да в этой деревне Люцзя совсем устои сгнили! Староста ни черта в людях не разбирается. А общежитие для чжицинов — развалюха, как вы там зимой выживать собираетесь? То ли дело у нас в Ванцзятуне: народ дружный, да и у многих крестьян есть свободные комнаты!
Эти слова заставили Линь Ицю задуматься. И впрямь: приехавшую образованную молодёжь нередко подселяли в крестьянские дома. Живёшь с хозяевами, питаешься из одного котла — быт куда устроеннее, чем в заброшенном бараке.
По слухам, главная героиня романа, попав по распределению в эти края, поселилась как раз у старосты. Вдруг и ему удастся?.. Но Сун Гоцин предупреждал, что местные крестьяне недолюбливают парней-чжицинов. Наверняка тут скрывается какая-то закавыка.
— Хотите сказать... нам лучше попроситься на постой к местным жителям? — с любопытством спросил Линь Ицю.
— Само собой! Правда, мне ещё надо переговорить с нашим бригадиром, — Ван Сяоцзюнь прикусил язык, пожалев о своей излишней болтливости. Бригадир терпеть не мог отсебятины. Но заприметив на лице собеседника разочарование, он судорожно соображал, как выкрутиться. И тут его озарило.
Пусть он пока не придумал, как втереться к городским в доверие, зато можно легко подпортить их отношения с жителями деревни Люцзя! Когда между ними пробежит чёрная кошка, чжицинам просто не останется иного выбора, кроме как прийти на поклон в Ванцзятунь!
До чего же тонкий ход! Даже его кузен, привыкший лишь пропивать отцовские деньги, до такого бы не додумался. Жаль только, что сам Ван Сяоцзюнь не родился в брюхе бригадирши.
— Знаешь что... Вы пока попробуйте устроиться у тамошних крестьян. А как наш бригадир даст добро, мы вас сразу к себе забракуем, — с ухмылкой предложил Ван Сяоцзюнь. Он-то прекрасно знал: дураков пускать городских парней в дом среди местных не найдётся. А когда случится скандал, тут-то Ванцзятунь и явится в роли спасителя!
Линь Ицю клюнул на удочку. Желая разузнать побольше, он поинтересовался:
— У крестьян ведь тоже семьи большие. Может, подскажете, к кому лучше обратиться?
Ван Сяоцзюнь восторжествовал — рыба проглотила крючок! В его голове мгновенно созрел новый план:
— Кабы выбирать, так лучший дом у самого старосты. Да только у него две дочки на выданье — неловко парням там жить. А вот у Лю Цзиняня условия вполне достойные. Встречал вас сегодня, помнишь? У них в семье пятеро братьев, все как на подбор работящие, дом большой... Попадёшь к ним — считай, в масле кататься будешь!
Этот Лю Цзинянь давно мозолил Ван Сяоцзюню глаза. Самое обидное, что бригадир почему-то относился к этому молчуну с уважением — куда большим, чем к собственному родничку! Так почему бы не стравить их между собой? Пусть сойдутся со лба и переломают друг другу рога!
Ван Сяоцзюнь улыбнулся ещё слаще:
— Лю Цзинянь — родной племянник старосты. Семья партийного кадра просто обязана подавать пример общине! Замолви перед старостой словечко, он ни за что не откажет!
— Спасибо за совет, товарищ Ван. Я обязательно подумаю над вашими словами!
Получив желаемое, Ван Сяоцзюнь довольный увёл своих ребят.
Линь Ицю же погрузился в размышления. Лю Цзинянь? Тот высокий, мрачноватый парень? Выглядит сурово — с чего бы ему радостно принимать чужака в своём доме?
Впрочем, действовать наобум не стоило. Сун Гоцин явно не на пустом месте говорил о неприязни крестьян к чжицинам. Ванцзятунь враждует с Люцзяцунем, однако Ван Сяоцзюнь упорно зазывает его именно к родственникам старосты. Тут явно зарыта собака.
Задумавшись, Линь Ицю не заметил, как в него кто-то врезался.
— Ой! Простите, старший брат!
Перед ним стоял мальчуган лет двенадцати. Смуглый, босоногий, с голым торсом и засученными выше колен штанинами. Перемазанное сажей и потом личико освещали живые, любопытные цыганские глазища.
Линь Ицю лишь отряхнул испачканную рубашку и добродушно спросил:
— Как тебя зовут, сорванец?
— Лю Саньлян! Но в деревне меня все зовут Саньлян. Можешь тоже так звать, брат!
— Вот что, Саньлян... Поможешь мне кое в чём разобраться? — Линь Ицю выудил из кармана две молочные конфеты «Белый кролик». — Вообще-то я даю по одной, но тебе дам две. Только уговор: отвечай честно.
Завидев сладости, мальчишка едва слюной не захлебнулся, но проявил осторожность:
— А о чём спрашивать будешь?
— Скажи, можно ли приезжему чжицину поселиться в доме у кого-то из деревенских?
— У нас городские редко по домам живут... Но если очень хочется, спроси у старосты.
Значит, такая возможность всё же есть.
— А Лю Цзиняня ты знаешь?
Саньлян активно закивал:
— Конечно! Брат Цзинянь крутой, он нас всегда с собой на речку рыбу ловить берёт!
Линь Ицю с улыбкой подобрался к главному:
— Как думаешь, он меня к себе пустит?
— В дом к брату Цзиняню? — Саньлян почесал затылок. — Оно, конечно, можно бы... Да только у него старшая сестра есть. Она городских в дом точно не пустит.
Вот этой детали Ван Сяоцзюнь как раз и не упомянул.
Лю Цзинянь выглядел старше Линь Ицю, а если над ним стояли ещё старшие братья и сёстры, то этой сестре должно быть не меньше двадцати восьми. В китайской деревне семидесятых незамужняя девушка в таком возрасте — невероятная редкость.
Линь Ицю почуял неладное:
— А почему не пустит?
— Ну... Сестре Пинпин уже двадцать восемь, а замуж её никто не берёт! Мама говорит, она испорченная девка, поношенная туфля... Ой! — осознав, что сболтнул лишнее, Саньлян испуганно зажал рот ладошками.
Он воровато огляделся по сторонам и с мольбой уставился на Линь Ицю:
— Я пошутил! Ты только никому не говори, ладно?!
Двадцать восемь лет? Незамужняя? «Испорченная девка»?
Сопоставив это со словами Сун Гоцина о том, почему деревенские избегают селить у себя молодых парней-чжицинов, Линь Ицю наконец понял, в какую ловушку его пытались втянуть.