Кто-то в толпе зычно крикнул:
— Начальник Го идёт! К нему его, к нему!
Не успел Го Шуцзян и глазом моргнуть, как их с Линь Ицю оцепила плотная людская орава.
— Да вы кто такие... — начал было Го Шуцзян.
— Ой, начальник Го, да это ж я, Гао Чжунхуа с пятой фермы, свинарь! Неужто не признали?
— А вот товарищ — руководитель агитбригады «В поисках мечты», да? Мы с третьей фермы! Вы как у себя закончите, загляните и к нам, отыграйте!
— Постой, а я слыхал, будто у них там баба за главного!
— Слышь, а паренёк-то до чего пригожий! Где ж он раньше-то обретался, отчего на ферме не видно было?
Го Шуцзян гаркнул во всю глотку, перекрывая гвалт:
— Тихо мне! Заткнулись все! По очереди говорите, что за бунт?!
Сбавив тон перед начальственным гневом, толпа слегка помялась, пока вперёд не вытолкнули того самого свинаря, Гао Чжунхуа.
Тот почесал затылок и со всей серьёзностью выложил:
— Слыхали мы, будто вы на девятой ферме артистов созвали, да аж на два дня подряд... Ну вот и решили... э-э...
— Хватит сиськи мять! — отрезом бросил Го Шуцзян. — Делу давай!
— Просить пришли, начальник. Позвольте и нам с народом представление глянуть!
— Ишь чего захотели! — Го Шуцзян обвёл взглядом лица — и незнакомые, и давно примелькавшиеся. В груди его сладко заскреблось тщеславие.
«Надо же, дожили! Приползли с других отделений челом бить. А ведь помнится, когда меня сослали на эту только-только открытую девятую ферму, сколько сволочей за спиной зубы скалило!»
— Дело-то, конечно, хорошее, — с чувством собственного достоинства проговорил Го Шуцзян. — Да только артистов мы за свои шиши нанимали. Это, так сказать, забота о наших работниках девятой фермы, а вовсе не о вас. Вы либо своего директора трясите, чтоб бродячих актёров кликнул, либо уж извольте монету раскошелить, ежели к нам на огонёк проситься вздумали.
Начался глухой ропот — Го Шуцзяна втихомолку обругали последними словами. Однако возразить по существу никто не мог: дело говорил.
— Ну и сколько просишь? Называй цену!
— С малых по гривеннику, со взрослых — по две гривны. Справедливо?
Цена и впрямь кусалась не сильно. На ферме жалованьем не обижали: даже временные рабочие получали за двадцать юаней в месяц, а семейные пары со стабильным окладом заколачивали под восемьдесят-девяносто. К тому же только-только прошли новогодние праздники, народ разжился премиальными, так что пару цзяо отдать за зрелище никому в убыток не было.
Народ охотно потянулся к Го Шуцзяну, отстёгивая монету за монетой за импровизированные «билеты» — а по сути, за внесение имени в амбарную книгу.
Линь Ицю стоял подле него, молча наблюдая за этой бойкой торговлей. Укорять директора за рвачество он и не думал — напротив, сама идея с пофамильной записью натолкнула его на отличную мысль. Ему ведь требовалось отыскать человека, а сплошной учёт — лучший способ прочесать список рабочих.
Когда толпа хлынула прочь, Ицю подступил к Го Шуцзяну:
— Директор Го, а ведь пускать ссыльных на концерт просто так — шаг опрометчивый. Они же все из образованных, писать умеют. Пусть-ка после показа накапают сочинение страниц эдак на две-три — эссе о просмотренном. И подпись пусть натуру поставит, с указанием полного имени. Тогда и перед комитетом безопасности вам будет чем прикрыться: дескать, не развлечения ради, а исключительно в воспитательных целях.
Го Шуцзян раскинул умом — а ведь и верно! Тут же кликнул подчинённого и велел раструбить новое распоряжение по баракам.
Наутро, едва завершился дневной показ, Ицю вручили увесистую стопку исписанных листов. Он жадно ринулся листать их, с замиранием сердца перебирая строки, но того самого имени, которое сотни раз повторял про себя, так и не встретил. Не веря собственной неудаче, он въедливо просмотрел всю кипу повторно — и снова впустую.
Настроение рухнуло на самое дно. Нет этого имени. Значит, на девятой ферме его нет.
— Всех контрреволюционеров пригнали? Это точно все бумаги? — уточнил он у парня, принесшего стопку.
— Все до единого, товарищ бухгалтер Линь, — заверил тот. — Даже с дальних бараков привели. А что такое?
Ицю лишь покачал головой:
— Да нет, ничего... Смысловито написали, толково. Иди, спасибо.
Из-за наплыва зрителей Го Шуцзян распорядился дать ещё одно представление во второй половине дня. Но Линь Ицю отыграл его на автопилоте, с тяжестью на душе. Теперь он со всей полнотой ощутил ту же беспомощность, что глодала Сюйли Цзина. Видимо, придётся пробиваться на пятую ферму.
Даже Лю Цзинянь заметил, что его спутник сам не свой.
Вечером, когда они улеглись под одно одеяло, Ицю метался с боку на бок, сквозь сон пережёвывая невесёлые мысли.
— Не спится? — тихо спросил Лю Цзинянь.
Ицю вздрогнул, осознав, что разбудил его:
— А? Ох, прости, помешал...
Темноту комнаты разорвало молчание. Потом Лю Цзинянь тихо произнёс:
— Ты кого-то ищешь, да?
Ицю от неожиданности чуть не подскочил, сердце ухнуло куда-то в пятки:
— Ты... откуда узнал?
Цзинянь в темноте усмехнулся, утянул его из-под одеяла и мягко прижал к себе:
— Сгадался. Ты ведь не просто так обо всех делах на ферме разузнаёшь. Давно ищешь?
— Да не то чтобы очень...
— И он не здесь, на девятой?
Ицю мотнул головой, но вовремя вспомнил, что впотьмах ничего не видать, и прошептал:
— Нет. Я сегодня каждый листок перерыл. Никого. Но он точно должен быть где-то в артели... Просто ферма такая огромная...
— Расскажи мне. Может, вместе что-нибудь придумаем?
Секрет, который Линь Ицю хранил полгода, рвался наружу. Ему давно хотелось выговориться, да и скрывать что-либо от Лю Цзиняня не имело смысла — тот умел держать язык за зубами как никто другой.
— Он... из репрессированных, — выдохнул Ицю.
И без тайн поведал о том, как познакомился с Ху Юем, какую роль тот сыграл в его судьбе и какой негласный долг теперь лежал на его плечах.
— Конечно, Ху Юй мне не родня и не старый наставник, как господин Се для тебя, но отнёсся он ко мне с душой. Живёт он сейчас не в нужде, так что единственное, чем я могу отплатить за благодеяние, — найти его друга и передать весточку.
Сбросив этот груз, Ицю перевёл дух: на душе стало неизмеримо легче.
— И есть зацепки?
— В том-то и беда, что никаких, — вздохнул Ицю. — Народу на этой ферме десятки тысяч, иди свищи иголку в стоге сена! В лицо я его не знаю, разве что со слов... Имя знаю, да разве о таком расспросишь в открытую?
— Как его зовут? Сколько лет?
— Около тридцати пяти. Фамилия Да, зовут Да Мухэ.
— Из маньчжуров, что ли?
— Не знаю, может и так. Фамилия уж больно редкая.
— Скорее всего, из них. И что думаешь делать дальше?
— Пробовать дальше, как ещё? — Линь Ицю уже подумывал подступиться к Ляо Инцзе с пятой фермы. Если удастся уломать его отца привезти агитбригаду к ним, появится шанс зацепиться за следы там.
— А с этим Сюйли Цзином вы о чём шушукались? — внезапно спросил Лю Цзинянь. Его голос прозвучал с едва уловимой ревнивой ноткой.
Ицю прыснул от смеха. Почуяв возможность подразнить друга, он состряпал невинную мину:
— Да так, ни о чём особенном.
— Ты бы держался от него подальше, — угрюмо пробормотал Цзинянь. — Мутный он какой-то.
Ицю понимал меру и не стал испытывать чужое терпение. Обняв Лю Цзиняня за шею, он прошептал:
— Он тоже ищет человека. Говорит, спас его когда-то... А, бог его знает! У каждого свои скелеты в шкафу.
Эти слова успокоили Цзиняня: стало ясно, что никакого особого доверия между Ицю и Сюйли Цзином нет, обычный деловой союз. Он погладил Ицю по спине:
— Измотался ты. Отдыхай, завтра ещё по ферме ходить.
— Угу... — Ицю сладко зевнул, уткнулся носом ему в плечо, и вскоре оба погрузились в сон.
* * *
Пока на центральной усадьбе кипела жизнь, на самом отшибе фермы, у захудалых свинарников и коровников, царил совсем иной мир. Там жались к земле покосившиеся глинобитные мазанки, обитатели которых существовали словно в другом измерении.
В тесной, продуваемой насквозь каморке набилось с десяток человек. Ни разговоров, ни шороха — каждый неподвижно замер на нарах, точно дыхание жизни едва теплилось в этих истощённых телах.
Внезапно дверь с треском распахнулась, и тишину разрезал возбуждённый голос:
— Слыхали, нет?! Нашего-то комитетского урода Го Шуцзян с девятой фермы с потрохами сожрал!
Слово «комитетский» подействовало мгновенно. За долгие годы издевательств и унижений любая весть о том, что псам из ревкома утёрли нос, отзывалась в сердцах ссыльных пьянящей радостью.
В комнатенке началось движение. Все затаили дыхание, жадно слушая.
Пришедший — старик Чжуан — не спешил продолжить. Он цапнул закопчённый чайник и прямо из носика сделал несколько жадных глотков.
Из тёмного угла донёсся хриплый мужской голос:
— Из комитета? Что там стряслось? Чжуан, говори толком!
Переведя дух, тот охотно выложил:
— Да вот же! Вчера вечером на девятой ферме устроили праздник, концерт дали! Весть разнеслась, так сегодня с самого утра с соседних участков народ косяком повалил. А потом кто-то донёс, дескать...
— Да не тяни ты жилы, дед! — выкрикнул кто-то с нар.
С верхнего яруса высунулась худощавая детская головёнка:
— Дедушка Чжуан, расскажи! Сяо Фань тоже хочет знать!
— Ну ладно, ладно, слушайте... Говорят, на тот концерт даже наших, ссыльных, пустили! Ревкомовские как проведали — сразу прискакали разборки чинить, а Го Шуцзян их на три буквы послал да за ворота выставил!
Старик Чжуан расписывал всё в красках, будто сам стоял рядом.
Народ заволновался. Но Чжуан, испугавшись, как бы не накликать беду, быстро добавил:
— Правда, смотрели они не развлечения ради. Говорят, пару номеров специально для каторжан поставили, чтоб дурь из голов выбить да о жизни заставить задуматься.
— Пха! Нашли чем удивить, — с горечью отмахнулся кто-то. — Вот помнится, в столице...
— Цыц, Ли! — осадил его строгий голос. — Язык прибереги!
— Эх, а охранники болтали, будто представление чудо как хорошо было... Везёт же людям! Кабы нас на девятую распределили...
— Ну, Го Шуцзян даёт! Ревкомовских на место поставить — это уметь надо.
— Да эти комитетские — мухи осенние, долго не пропляшут.
Разговор разгорался, и старик Чжуан распалился пуще прежнего:
— А я так скажу: эх, нам бы хоть одним глазком глянуть! Какая разница — рапорт писать или отписку? Сдал бумажку — и смотри себе в удовольствие. Не убыло бы!
С нижних нар поднялся пожилой человек с благородным, исклёванным морщинами лицом — Сюйли Сун:
— Полно вам, уймитесь. Меньше трепаться надо.
Маленький Ло Фань выжидательно посмотрел на старика:
— Дедушка Чжуан, а что за представление? Я тоже хочу увидеть... Нам правда нельзя?
От этого детского, наивного лепета у взрослых сжались сердца.
Женский голос с нижнего яруса оборвал ребёнка с жестокой строгостью:
— Ло Фань! Забудь. Выбрось из головы и вне этой комнаты даже заикаться не смей!
Сюйли Сун тяжело вздохнул. Мальчонка с самого рождения не видел ничего, кроме этого барака, не съел ни одного сытного обеда, рос заморышем. Он напомнил старику его собственного младшего сына... Слава богу, перед самой ссылкой удалось переправить жену и детей за границу. Сознание того, что близкие в безопасности, придавало ему сил.
— Чжуан, — негромко спросил профессор. — Ты у нас обо всём пронюхиваешь. На нашей ферме ничего такого не планируют?
Старик Чжуан только фыркнул:
— У нас-то? Да наш начальник скорее из собственного зада жир вытопит, чем артистов нанимет! А кабы и нанял — разве нас пустил бы? Сяо Фань, дедушку слушай: нечего нам там смотреть, дрянь одна.
Мальчик всегда рос послушным, но тут неожиданно всхлипнул, шмыгая носом:
— Но я хочу... Шмыг... Мамочка, я очень хочу поглядеть...
— Нельзя! — мягче, но твердо повторила мать. — Охрана увидит — избьют до полусмерти... Ну что там хорошего, в этих концертах? Слушайся взрослых.
Сюйли Сун тихо проговорил:
— Грех-то какой... За что ребёнку такая доля?
Из тёмного угла снова донёсся хриплый мужской голос:
— Сюйли Сун прав. Нечего мальчику там делать. Слишком опасно... Случись что — мы его не защитим.