Поздно вечером, переделав все дела по дому, мать вошла в тесную комнатку Линь Ицю с пиалой в руках.
— Сяо Цю, всё читаешь? Не сиди дотемна над книгами, глаза испортишь.
Ицю взял чашку. Внутри плавало яйцо, сваренное в сладкой воде с тростниковым сахаром — по нынешним временам лакомство несказанно дорогое.
— Мам, такое добро лучше бы третьей сестре отдать, ей сейчас силы нужны.
— Здорова она, обойдётся!
Ицю сразу уловил раздражение в её голосе. Похоже, эта норовистая девица уже успела вывести мать из себя.
Смягчившись, мать вздохнула:
— Кабы не ты, не знамо, выжила бы Сяни вообще. Одной дочери я уже лишилась... Случись что с третьей, мать бы просто не снесла. Вырос ты, сынок, совсем взрослым стал.
Ицю лишь улыбнулся в ответ. Приятно знать, что его старания не прошли даром и семья приняла его окончательно.
Вспомнив дневной разговор, мать опять вспыхнула:
— И в кого она у нас такая упрямая? Спрашиваю человеческим языком: как тебя уразмяло, откуда свалилась? А она твердит своё — сама, мол, оступилась. А потом и вовсе выставила меня за дверь! Словно я эти дни не перед ней пласталась, выхаживала... Бессовестная.
Ицю понимал, что мать говорит в сердцах, но, немного помешкав, всё же заронил зерно сомнения:
— Мам... а если... я только предполагаю... если Сяни кто-то обидел, и оттого...
Мать, у которой и самой на уме крутилось нечто подобное, аж подскочила — наконец-то хоть кто-то озвучил её тайные страхи:
— Сяни же тихоня, мухи не обидит! Если какая дрянь дерзнула её задеть, я из неё все кишки вытяну!
В последние годы мать изрядно умерила свой пыл, но в жилах её текла кровь старой бабки, а уж та спуску никому не давала — ядовитый язык остался при ней.
Ицю уразумел, что мать поняла его по-своему, и намекнул тоньше:
— Да я не про баб... Мужик это мог быть.
— Ты о чём это?! — мать словно кипятком ошпарило. Она вцепилась в рукав сына. — Сяо Цю, ты что-то знаешь?! Говори!
Поняв, что перегнул палку, Ицю принялся заглаживать вину:
— Тише, мам, не гадай понапрасну! Это лишь мои домыслы. Но если вдруг... если это правда, как нам тогда справедливости добиться?
Мать будто ушатом ледяной воды облили. Пыл её мгновенно угас, лицо посерело:
— Ох... Если так... Сперва надо бы Сяни в больницу свезти, осмотреть... А вот насчёт справедливости... Тяжко это. Кабы не пришлось нам эту обиду молча проглотить.
— Это ещё почему?
— Глупый ты ещё, Сяо Цю. А замуж ей потом как выходить? Кто возьмёт девку с запятнанной честью? Ты никому больше такого не ляпнул? У тебя точно есть доказательства или из головы взял?
— Из головы, конечно, — с облегчением выдохнул Ицю, радуясь, что не ляпнул лишнего о том допросе.
Ему и впрямь застила глаза жажда отомстить за сестру, а о суровой реальности он и не подумал. Даже в XXI веке жертвы домогательств и их семьи нередко предпочитают молчать, не обращаясь в полицию, что уж говорить о заскорузлых, консервативных семидесятых!
Материнское чутьё — вещь страшная. После этого разговора мать потеряла покой, и Ицю стоило неимоверных усилий убедить её держать язык за зубами и списать всё на глупые догадки.
Тихенько вздохнув, он понял: действовать придётся тонко и без спешки.
Ни мать, ни сын не догадывались, что весь их разговор от начала и до конца отслеживал чуткий слух.
* * *
Вернувшись в свою комнату, Линь Сяни легла на кровать. Кадры из прошлой и нынешней жизни проносились в её памяти, словно на киноленте. Похоже, первоначальные замыслы придётся подкорректировать...
Как только Сяни пошла на поправку, родители вернулись к работе на производстве, а старший брат Ихай снова ушёл торговать. В доме остались лишь двое младших да больная. Впрочем, неугомонная Дунни, углядев, что третья сестра уже спокойно поднимается с постели, отпросилась у Ицю и убежала к подружкам. Так что Ицю и Сяни оказались предоставлены сами себе.
Ицю совершенно не горел желанием с утра до вечера мозолить глаза этой странной девице. Руководствуясь правилом «с глаз долой — из сердца вон», он нашёл предлог и сбежал подтягивать учёбу к Ху Юю, возвращаясь домой лишь к ночи.
На восьмой день нового года взрослые снова разошлись по делам. Ицю уже накинул куртку, намереваясь выскользнуть за порог, как его окликнул резкий голос Сяни.
— Чего тебе? — буркнул он. Раз перед ним сидела чужая душа, церемониться с ней и рассыпаться в любезностях он не собирался.
— Усмехнись хоть, паршивец, чересчур дерзкий стал, — хмыкнула Сяни. Негодование в её голосе прикрывала едва уловимая усмешка — за последние три дня это было первое подобие приветливости с её стороны. — Не уходи пока. Скоро к нам гость пожалует.
— Кто ещё?
— Ван. Да. Фа, — отчеканила она по слогам.
— Откуда тебе знать? — нахмурился Ицю.
— Он передо мной провинился. Неужто не придёт поклониться да прощения вымолить?
Резон в её словах имелся, однако...
— И всё же: почему именно сегодня?
Сяни одарила его загадочным взглядом:
— А ты поразмысли.
Прежде Ицю полагал, будто девица, как и он сам, либо провалилась в сюжет книги, либо попала сюда из другого мира, унаследовав память прежней Сяни. Но, судя по её поведению, дело обстояло куда сложнее.
Поморщившись, Сяни оперлась о поясницу и с трудом уселась на табурет. Она размяла затекшие суставы, погладила побитые ноги, но вдруг словно спохватилась: выпрямила спину, одёрнула одежду, а через пару минут вновь потянулась к нывшим коленям.
За последние три дня Ицю не раз замечал, как она исподтишка растирает поясницу и колотит по бедрам, будто собственное тело казалось ей чужим и громоздким. Настоящей старой старухе подобные замашки вполне сошли бы с рук, но на молодой девице смотрелись дико. Прежняя Сяни ничего подобного не делала — стало быть, эти привычки принесла с собой её новая жиличка.
К родителям она не испытывала ни былой дочерней робости, ни почтения. Даже в её интонациях проскальзывал едва заметный чужой говорок. И всё же в бытовых мелочах она ориентировалась безупречно — совсем не так, как сам Ицю в первые дни, когда дрожал над каждым шагом. Освоилась она поразительно быстро: выдала себя лишь в первый день при виде родителей, а затем без труда вошла в роль «образцовой» дочери.
Либо перед ним сидела искусная лицедейка высшей пробы, либо... она и была настоящей Линь Сяни, прожившей долгую жизнь и вернувшейся назад.
Ицю уже начал терять терпение, когда в ворота наконец постучали.
На пороге стоял коротышка — щуплый, но выряженный с претензией на шик. На плешивой макушке сиротливо трепетали три волосины, похожие на облетевший одуванчик — казалось, дунет ветерок, и плешь оголится окончательно. Увидев Ицю, гость тут же растянул губы в елейной ухмылке, отчего его узкие глазки превратились в две сальные щелочки.
— Товарищ, подскажи, здесь живет товарищ Линь Сяни?
— Здесь. А вы кто будете?
Коротышка гордо выпятил грудь:
— Я с каменного рудника, начальник второй бригады да заведующий столовой, Ван Дафа. Дошли до нас слухи, что твоя сестра оступилась и расшиблась, вот я и прибыл от лица всего коллектива — навестить да поддержать.
Ицю едва сдержался, чтобы не врезать этой мрази по сальной роже — перед ним стоял виновник гибели третьей сестры. Сцепив зубы, он выдавил сквозь силу:
— Проходите!
Ван Дафа от такого приема аж оробел. Чай, не последний человек на шахте, начальство! В какой бы дом ни зашел — везде расступаются да кланяются, а этот сопляк смотрит волком, будто сожрать готов. Впрочем, связываться с мальчишкой он не стал: его заботило другое — жива ли девка? Кабы дух испустила, избавила бы его от лишней головной боли...
Убранство в доме Линей оказалось куда зажиточнее, чем он предполагал. Ван Дафа смутился: это никак не вязалось со слухами о нищете семьи. Похлопав по оттопыренному карману с подготовленными медяками, он засомневался, хватит ли такой подачи.
Доведя гостя до дверей, Ицю вознамерился шагнуть следом, но Сяни остановила его строгим взглядом:
— Это наши дела. Не вмешивайся.
Ицю понимал: окликала она его не только ради того, чтобы дверь отпереть. В комнату не пустила — и ладно, стены тонкие, всё равно всё слышно. А оставлять сестру наедине с этой мерзостью он не намеревался.
Ван Дафа, узрев Линь Сяни, стоящую на своих двоих целой и невредимой, обомлел. Руки его затряслись, а сальные глазки вылезли из орбит:
— Ты... ты?! Как так-то?!
Небывальщина! Он своими глазами видел, как она сиганула вниз, истекая кровью и потеряв сознание. Он специально велел двум работягам подсобить с задержкой врача, чтобы концы в воду упрятать! А она мало того что жива, так ещё и стоит перед ним ровно, без единого перелома!
Сяни криво усмехнулась:
— Что, не ждал? Присаживайся, товарищ бригадир!
Глядя на дрожащую перед ней тварь, Сяни почувствовала, как многолетняя ядовитая желчь наконец отступает. Экая шваль! По сравнению с теми подонками, с какими жизнь сведёт её в будущем, этот Ван Дафа — тьфу, пустое место. А ведь когда-то именно он растоптал её честное имя и сломал жизнь.
Вспомнив лютый взгляд паренька у ворот, Ван Дафа струхнул ещё пуще: наверняка девка всё родным выложила! И хоть в доме остался один сопляк, добром эта встреча явно не пахла.
— Да я... я не присяду, товарищ Линь... Я ведь от лица всего коллектива шахты... Навестить вас пришёл... — залепетал он, мгновенно сменив спесь на подобострастную суету.
— Хватит зубы заговаривать, — хладнокровно перебила Сяни, созерцая, как гость бледнеет от страха. — Давай без ораторства. Сколько отвалил, чтоб мне рот заткнуть?
За дверью Ицю едва не поперхнулся. Вот так сразу? Без прелюдий — прямо к деньгам?
Ван Дафа спешно выудил из закромов помятый конверт и, дрожащими руками протягивая его девице, забормотал:
— Виноват, товарищ Линь, грешен! Бес попутал, ума не приложу, как эдакое сотворил! Пощади, мать! У меня ж старики да малые дети на шее, не губи, не подавай заявление в милицию!
В эти времена за хулиганку да посягательство на честь расправа была короткой — ладно бы тюрьма, а ну как к стенке поставят? Впрочем, Ван Дафа себя утешал: дело-то до конца не дошло. Да и девке позор на весь уезд, кабы шум поднялся. Потому-то он и смухлевал пред начальством, выпросил у директора шахты малую толику под видом «компенсации за травму» и решил откупиться.
Сяни взвесила конверт на ладони — там и пересчитывать не надо было, медяками набито.
— И этим грошовым подаянием ты надеешься от меня отделаться?
— А?! — Ван Дафа опешил. Такого поворота он никак не ожидал.
— Скажу прямо: хочешь, чтобы я молчала, — плати. Вот столько, — Сяни с улыбкой растопырила пять пальцев.
— П-пятьдесят рублей?..
— Пять тысяч?!
— Именно. И учти: эта цена действительна только сегодня.
Сяни насквозь видела его подлую душонку и знала состояние его кошелька. Пять тысяч юаней — сумма адовая, но для него подъемная: пустит его по миру, пупок развяжется, да не сдохнет.
Ван Дафа сбросил маску угодничества. Утерев пот с рожи, он оскалился и прошипел:
— Ах ты дрянь! Шантажировать меня вздумала?! Да я тебя пальцем едва задел, велика потеря! А ну как народ узнает — от тебя же все отвернутся!
Сяни даже брови не повела:
— Ицю!
— Я здесь, сядешь — кликни! — отозвался брат из-за двери.
Улыбка мгновенно слетела с лица Сяни, уступив место ледяной лютости:
— Не будь моего брата, моя тушка давно бы гнила под горельником. Можешь не платить. Только с креслом бригадира да заведующего столовой попрощайся сразу. Сам знаешь, каков наш директор: песок в глазах не терпит. Подниму шум — тебя сожрут с потрохами. Мне терять нечего, я из могилы поднялась. А вот ты... потянешь со мной на дно?
Голый разбойника не боится, а лютый пасует перед отчаянным. Ван Дафа сдулся, как пробитый пузырь.
Сжав кулаки до хруста, он прохрипел:
— Кабы я наскрёб эти пять тысяч... отступишься?
— Три дня. Через три дня деньги должны быть здесь. И к слову: тот конвертик — это ведь директорская компенсация, да? Решил чужим добром свои грехи замолить? Ловко придумано!
Раскушенный ублюдок даже огрызнуться не посмел. Перед ним стояла не жертва, а настоящая бесовка, готовая сожрать его живьем.
— Ладно! Три дня! — сжал зубы Ван Дафа, глотая исходившую желчью обиду.