В этот момент с ним кто-то поздоровался. Лицо парня показалось Линь Ицю смутно знакомым — должно быть, кто-то из клановой родни, — и он вежливо ответил на приветствие.
Линь Тянь подтолкнул подошедшего юношу вперёд и с любопытством спросил:
— Ты что, совсем его не помнишь? Это же Чжу Гоцин!
Прежний хозяин тела был тем ещё сорванцом и вечно влипал в неприятности. По словам Линь Тяня, в детстве он, балуясь с огнем, ненароком спалил поленницу у семьи Чжу. Тогда дело замяли только благодаря дедушке Линю, который возместил убытки зерном, но застарелая вражда между семьями всё равно пустила корни.
Чжу Гоцин с малых лет отличался смышлёностью, тогда как Линь Ицю звёзд с неба в учёбе не хватал и тянул программу с трудом. В детстве Гоцин всегда был на голову впереди, но позже Ицю забрали к себе родители, он уехал в город, и пути их разошлись. Как бы ни был сообразителен Чжу Гоцин, из-за беспросветной нищеты ему пришлось бросить школу после начальных классов и согнуться на пашне. Линь Ицю же благодаря статусу сына рабочих получил от коммуны рекомендацию в старшую школу. С тех пор их судьбы разделила непреодолимая пропасть.
Да уж, если называть вещи своими именами — обычная человеческая зависть.
Линь Тянь принялся расспрашивать Ицю об учёбе, а затем и о распределении на работу. Внятно ответить Ицю не мог, поэтому лишь отшучивался и увиливал от прямых ответов.
Очередь тем временем таяла. Разговор тёк сам собой, и Линь Ицю наконец не выдержал:
— А за чем тут вообще стоят?
— Как за чем? Помыться! В баню очередь!
Линь Ицю опешил.
«Неужели в здешней южной глуши и правда есть общественная баня?»
— Всё, подошла наша очередь, заходи быстрее! — Линь Тянь потащил его за собой.
Помещение оказалось обычным сараем для инвентаря — впрочем, назвать это помещением значило сильно ему польстить: обычный навес с дощатыми стенами. Внутри стояли два огромных котла, под которыми трещали дрова, а двое голых по пояс мужиков подбрасывали поленья и без конца понукали входящих:
— Эй, не засиживайтесь там! Дрова-то из запасов производственной бригады горят, народное достояние! Быстрее ополоснулись — и на выход!
Линь Ицю разогнал рукой густой влажный пар и заглянул внутрь. Мужики по двое-трое разом плюхались в один и тот же чан. А вода... Сказать, что она цветом походила на соевый соус, было бы грубой лестью — это была самая натуральная жидкая грязь.
Тем временем Линь Тянь уже торопливо стягивал рубаху и подгонял его:
— Давай, скидывай портки, ополоснемся — и ходу! Хе, удачно мы сегодня подошли: сейчас как раз свежую воду нальют, вот подфартило-то...
Линь Ицю застыл в полнейшем шоке:
— Вы... все вместе в одном котле моетесь?!
«Да городская общественная баня по сравнению с этим — дворец чистоты!»
— Ну да, — удивился Линь Тянь. Немного подумав, он снисходительно пояснил: — У нас в деревне не то что в городе. У вас-то небось свои закутки для мытья есть. А по всей нашей округе издавна так заведено: сперва мужики моются, а уж попозже — бабы с ребятишками. В страду — раз в три дня греем, а когда работы мало — раз в неделю... Эй-эй, Ицю, ты куда намылился?
— Да я это... брат, я передумал! Домой пойду, меня мать звала! — замахал руками Линь Ицю, пятясь к выходу.
Шутки шутками, но окунуться в этот кипящий помойный бульон? Да от него же живого места не останется! Он привык мыться в одиночестве и в чистой воде.
— Ты чего, нельзя так! — крикнул ему вдогонку Линь Тянь. — Завтра младшая тётушка замуж выходит, вот народ и пришел отмыться, а так-то ещё неизвестно когда топить будут!
От этих слов Линь Ицю окончательно растерял всякое желание гулять. Подавляя подступившую тошноту, он со всех ног припустил к дому.
Во внутреннем дворике за воротами мать Линь, Гуй Цзиньчжи и Линь Цзюньфэн в окружении дочерей весело о чём-то переговаривались. Невестки и золовки редко ладили столь мирно, да и работа в поле обычно не оставляла времени на пустую болтовню. Не хватало только старшей тётушки, Линь Цзюньфэн.
Линь Ицю выразительно взглянул на мать. Та сразу поняла сына и кивнула в сторону лестницы: мол, все наверху. Не желая нарываться на неприятности, Линь Ицю не стал подниматься, а вместо этого отвёл мать в сторонку и зашептал:
— Мам, дай немного денег!
Мать шутливо замахнулась, собираясь отвесить ему лёгкий подзатыльник:
— Ах ты бесёнок, мороженого захотел? Сколько надо-то?
— Да юаней сто! — небрежно брякнул Линь Ицю.
— С-сто юаней?! — Рука матери опустилась на затылок уже ощутимо тяжелее, а на лице появилось искреннее возмущение. — Ты, расточитель окаянный, совсем с ума сошёл?!
— Так ведь бабушка эти деньги мне подарила! Я имею право ими распоряжаться!
— Ицю, милый, мамка эти деньги для тебя бережёт. Вот придёт пора жениться, я их тебе и достану!
«Прямо как все матери на свете, когда отбирают новогодние подарочные деньги: спрячут, а потом твердят, что копят на учёбу да на свадьбу... Значит, этой отговорке уже в семидесятых годах конца и края не было?»
— Мам, я же на дело прошу. Старший брат жениться собирается, я хочу купить ему свадебный подарок.
В этих словах не было лукавства. Линь Ицю и впрямь мучила совесть из-за спрятанных денег, поэтому он решил потратить их на старшего брата.
— Ничего твой брат не возьмёт! — наотрез отрезала мать, намертво вцепившись в карман.
— Мама, ты потом сама пожалеешь! Ты эти деньги максимум в сундук запрячешь, никакой прибыли они там не принесут. Лучше отдай их мне, пока они не обесценились от инфляции!
Тут Линь Ицю, конечно, присочинил. В разгар политических кампаний цены и зарплаты держались на строгом минимуме: сельхозпродукция стоила копейки, промтовары распределялись централизованно, а государство полностью контролировало рынок. В восьмидесятых цены подрастут лишь самую малость, настоящий экономический взрыв грянет только к концу девяностых, а уж к двадцатым годам двадцать первого века Китай превратится во вторую экономику мира. Так что до настоящей инфляции оставалось добрых двадцать-тридцать лет.
Мать окончательно растерялась:
— Какая ещё ин-фля-ция? Чего там выросло?
— Это значит, что деньги обесценятся, а товары подорожают!
— Да разве такое бывает? — с сомнением протянула мать.
Видя, что на заумные слова мать не клюёт, Линь Ицю напустил на себя самое невинное и ласковое выражение:
— Мамуля, ну скажи, разве я этим летом не вёл себя паинькой?
— Вёл-то вёл, да только от силы дня два! — фыркнула женщина.
— Но я ведь чистую правду говорю: хочу брату подарок сделать. Сама посуди, он у нас человек бережливый, до копейки всё считает. Скоро с семьёй Дун знакомиться, а у него даже приличной рубашки нет... Да и разве старший брат сам тебе скажет, чего ему не хватает?
Мать всплеснула руками:
— Ой батюшки, а ведь и правда! Я сама на швейной фабрике работаю, а о таком и не подумала! Раз уж на благое дело, дам тебе немного, — смягчилась она. — Но сотню не проси, это грабёж! Тебя ещё на работу пристраивать, связи налаживать, потом невесту искать... На всё про всё и пяти сотен не хватит!
Мать пошарила в потайном кармане, достала горсть мелочи юаней на десять-пятнадцать, а затем, скрепя сердце, отсчитала Линь Ицю несколько новеньких хрустящих десятирублёвых купюр.
— Трать с умом! — строго наказала она. — Узнаю, что спустил на баловство — ноги переломаю!
— Хе-хе, спасибочки, мамочка родная! — Добившись своего, Линь Ицю принялся осыпать её слащавыми комплиментами, словно патокой.
Мать только довольно улыбалась: как же давно сынок не ластился к ней вот так по-детски!
* * *
Ночь прошла без сновидений.
Летом рассвет наступает рано. Едва небо на востоке подёрнулось белёсой дымкой, как во дворе послышалась возня и приглушённые шаги.
— Ицю, вставай! Солнце взойдёт — жара начнётся. Поднимайся, умойся да поешь.
— Уже иду!
Линь Ицю с нетерпением ждал сегодняшнего свадебного пира, поэтому остатки сна мигом слетели, и он резво вскочил с постели.
Женщины уже вовсю хлопотали. Родовая усадьба Линей была самой просторной в деревне, поэтому праздничные столы для стороны невесты накрывали прямо перед воротами — здесь угощались деревенские старики, женщины и малые дети. Крепкие же мужики и подростки должны были сопровождать свадебный поезд и пировать уже в доме жениха.
Линь Ицю, ничуть не смущаясь, сунул нос на импровизированную кухню. Завидев рослого юношу, хлопотавшие у котлов женщины принялись беззлобно поддразнивать его. Ицю не терялся: он рассыпался в любезностях, направо и налево величая их «милыми сестрицами» да «добрыми тётушками». Очарованные стряпухи со смехом совали ему то карамельку, то кусочек сочного мяса на пробу. Пока Линь Ицю с аппетитом набивал желудок, деревенская детвора толпилась у порога и с завистью глотала слюнки.
В этот момент одна из деревенских тётушек отвела Линь Ицю в сторонку и тайком сунула ему в ладонь несколько молочных конфет.
Вообще Линь Ицю не жаловал сладости этой эпохи — слишком уж разило от них дешёвыми эссенциями. Но это были не простые леденцы, а знаменитый «Белый кролик»! На белоснежной вощёной обёртке красовались узнаваемые силуэты. Появившись в Китае ещё в середине века, эти молочные конфеты останутся всенародно любимым лакомством и в двадцать первом столетии. Стоили они недёшево — по три фэня за штуку, — и в деревне считались непозволительной роскошью.
Линь Ицю развернул фантик и отправил конфету в рот. Знакомый, насыщенный сливочный вкус разлился по языку, пробуждая ностальгию.
Женщина заискивающе улыбнулась:
— Вкусно?
— Очень вкусно! Но вы бы лучше ребятишкам своим отдали, тётушка, — ответил Линь Ицю. Он всё-таки не был сопливым мальчишкой, а сладость эта стоила дорого; посмаковал разок — и хватит.
— Ешь, ешь на здоровье, моим-то не к спеху! — замахала руками тётушка. — Я к тебе с расспросами подошла.
— Слушаю вас.
— Скажи-ка... У твоего старшего брата со свадьбой всё уже на мази?
— Да нет пока, — Линь Ицю вкратце объяснил, как обстоят дела со сватовством, чтобы не порождать пустых кривотолков.
Женщина с облегчением выдохнула:
— Вот и славно, что не решили ещё! Дело такое: у меня в родной деревне племянница есть, ей в этом году двадцать пять стукнуло, всего на пару месяцев младше твоего брата. До сих пор в девках ходит. Вот я и подумала: а не сосватать ли её за Ихая? Как думаешь, сладится?
— Двадцать пять? — обрадовался Линь Ицю.
Возраст показался ему идеальным: ровесница старшему брату. Ему совершенно не улыбалось заполучить в невестки едва оперившуюся девчонку.
Собеседница истолковала его удивление по-своему, решив, что парень посчитал девушку старой девой, и затараторила:
— Племянница моя и сегодня здесь! Она лицом пригожая, да и в руках всё горит, работящая. Просто семья бедствует, вот и тянули со свадьбой до последнего. Родня уж вся извелась, меня слёзно просили приглядеть жениха. Вы с братом дружны, ты наверняка знаешь, какие девчата ему по нраву!
Линь Ицю быстро смекнул, в чём соль. Мать пеклась о женитьбе старшего сына больше всего на свете, но была женщиной хваткой и подозрительной: сунься к ней свататься напрямую — заподозрит неладное и выставит за дверь. Вот хитрая тётка и решила прощупать почву через младшего брата.
Линь Ицю невинно захлопал ресницами:
— Тётушка, я и сам ума не приложу, какие девушки старшему брату нравятся.
Женщина слегка сникла, но вида не подала и щедро высыпала ему в карман остатки конфет.
— Зачем откладывать в долгий ящик? — подмигнул Ицю. — Раз уж они оба сегодня здесь, почему бы им самим тайком не взглянуть друг на друга?
На взгляд современного человека, люди той эпохи слишком слепо уповали на волю родителей да речи свах; о свободе чувств и выбора деревенские жители даже помыслить не смели.
Глаза женщины вспыхнули:
— А ведь верно говоришь!
— Только в лоб брату говорить нельзя, — предупредил Линь Ицю. — Он у меня парень бесхитростный, от смущения языка лишится и сбежит куда глаза глядят. Лучше приставить их к какому-нибудь общему делу, чтобы они пообвыклись и пригляделись друг к другу.
Тётушка закивала, расплываясь в довольной улыбке: сразу видно, грамотный человек — голова варит!
Линь Ицю поинтересовался положением семьи девушки. Тётушка выложила всё как на духу: начальное образование, двое братьев и две сестры, родители — бедняки из крестьян. Родословная чистая, без тёмных пятен, но бедность в доме царила беспросветная.
— Понимаю я, — вздохнула тётушка с виноватой усмешкой. — Нашей Сянхун до семьи Дун далеко, не ровня она твоему брату. Но сердце болит! У Дунов вон трое сыновей неженатых на шее сидят, там такое ярмо на плечи ляжет... Наша-то Сянхун куда лучше будет!
Линь Ицю мысленно усмехнулся: он и не учёл этого. В городе старший брат со своими скромными запросами считался ничем не примечательным женихом, но здесь, в деревне, он был завидной партией, на которую с жадностью заглядывались многие.
Женщина указала рукой на стоявшую в отдалении девушку с длинными толстыми косами:
— Вон она! Пойдёшь поздороваешься?