В старом обществе к ремеслу свах и сводниц относились с презрением, считая их занятие делом не слишком почтенным. К тому же Чжао Вэйго, закоренелый домостроевец, терпеть не мог пересудов о чужих семьях, а от страсти Лю Симэй совать нос в чужие матримониальные дела его и вовсе воротило. (Линь Ицю заранее прознал об этой черте его характера и нарочно поднял щекотливую тему при хозяине дома). Не таскай Симэй через день в дом всякую всячину, Вэйго ни за что не позволил бы бабе шастать по округе и мозолить всем глаза.
— Угу, — Лю Симэй, не находившая себе места от тревоги, смогла лишь невнятно буркнуть в ответ.
Почуяв, что разговор свернул в другое русло и угроза ссылки в деревню миновала, старуха Чжао-Тан тут же оживилась. Злость на невестку, которая только что грудью встала на защиту наглого мальчишки и не дала всыпать ему как следует, всё ещё кипела в груди, а слова сына лишь подлили масла в огонь:
— Вот и я толкую! За детьми не смотришь, только и знаешь, что по улицам шляться да чужие дела вынюхивать! А как попросишь Няньди с Паньди женихов приискать, так тебе и дела нет…
Чжао-Тан с давних пор попрекала невестку лишними ртами — тремя девчонками. Старшую она самолично сбыла с рук, едва той стукнуло восемнадцать, выгадав немного денег да стопку продовольственных талонов. Вторая и третья дочери тоже подросли. Учились обе на отлично и по направлению коммуны ходили в школу, но в те смутные времена от учёбы было мало проку, так что бабка давно спала и видела, как бы заставить внучек бросить школу и поскорее выдать замуж.
Няньди и Паньди в страхе жались к матери, судорожно вцепившись в подол её кофты: единственная надежда оставалась на неё.
Лю Симэй вскипела. Пусть сына она баловала больше, но и дочерей любила всем сердцем. К тому же вражда со свекровью длилась годами: муж вечно держал сторону матери, из-за чего Симэй натерпелась обид на три жизни вперёд. И теперь эта старая карга снова пытается помыкать её детьми?! С какой стати?!
Вся сегодняшняя кутерьма началась из-за вздорной старухи (собственного сыночка Симэй, само собой, ни в чём не винила). При этом добрая половина принесённых в дом гостинцев оседала в брюхе у свекрови, пока самой хозяйке и дочерям не доставалось почти ничего. Обида захлестнула с головой, и Симэй сорвалась:
— Хе! Да кабы я по людям не ходила, мамаша, откуда бы вы кусок в рот клали? С неба бы он вам свалился, что ли?!
— А то не на сыновьи ли деньги всё куплено?! — взвилась Чжао-Тан. — Ты в нашем доме двадцать лет живёшь, а я от тебя хоть одну конфетку видела?!
Старуха безмерно гордилась тем, что её сын выбился в фабричные рабочие — на всю их деревню случай исключительный. Перебравшись вместе со стариком в город, она раз и навсегда решила, что назад к навозной жиже и нищете не вернётся: пришла пора пожить в своё удовольствие.
— Сыновьи?! — Симэй от возмущения едва не задохнулась. — Да на его сорок юаней в месяц восемь ртов прокормить, да ещё старшему со средним сыновьям в деревню отстегнуть — ноги бы не протянуть с голоду! Откуда бы взялись мясо да яйца на столе?!
— Ты как с матерью разговариваешь?! — взревел Чжао Вэйго, чувствуя, как трещит по швам его авторитет главы семьи. — Будто неправду она сказала! Все эти годы я один горбачусь и копейку в дом несу, а ты только и знаешь, что к своей родне добро таскать!
Видя, как мать с сыном дружно ополчились против неё, Симэй, вместо того чтобы раскричаться, вдруг странно похолодела. Накопившиеся за долгие годы обиды выкристаллизовались в язвительную усмешку:
— То, что я родителям отдала, я своим горбом и умом заработала, а не у вас выпросила! И у тебя ещё язык поворачивается попрекать? Двадцать лет в цеху спину гнёшь! Те, кто с тобой начинал, давно в начальниках ходят или хоть бригадирами стали, а ты как сидел на своих жалких сорока юанях, так и сидишь!..
Она перевела дух и с горечью добавила:
— Двадцать лет я этот дом на себе волоку! Твои родители как в город перебрались, так пальцем о палец не ударили — масляную бутылку, если упадёт, не поднимут! И стоило мне за пару последних лет отнести родителям малость гостинцев, как я тут же великой грешницей стала?!
Чжао Вэйго был для матери светом в окошке, и терпеть нападки на любимого сыночка она не собиралась:
— Мой сын — рабочий человек! А что повышения нет, так то оттого, что денег на подношения начальству не нашлось! Кабы он тебя замуж не взял, до сих пор бы в поле спину гнула! И смеешь ещё копейками меня попрекать?! Ты хоть скажи, что сама-то в этот дом принесла? Одно ватное одеяло на свадьбу приволокла, и всё!..
Тут старуха пустила в ход свой коронный приём: плюхнулась прямо на пол и заголосила на всю ивановскую:
— Ой, люди добрые, невестка-то нечестивая! Всё добро из дома к своим уволокла! Это ж воровка, самая настоящая воровка под крышей завелась! Горемычная моя судьбинушка, на старости лет в могилу загоняют, слова поперёк не скажи — со свету сживёт!..
Она заходилась в притворной истерике, делая вид, будто вот-вот испустит дух от нестерпимой обиды, если невестка немедля не покается.
Лю Симэй к подобным спектаклям давно привыкла. Смерив свекровь ледяным взглядом, она отчеканила:
— А свиные кости, которые мы на днях обгладывали, собакам скормили, что ли?
(То был подарок от матери Линей в благодарность за сватовство к Дун Сяоянь).
Мясо на столе появлялось столь редко, что при одном упоминании домочадцы разом вспомнили наваристый, упоительно ароматный бульон на косточке.
— А когда Сяо Цян захворал и ему нужно было поправиться, банку сухого солодового молока кто раздобыл? — продолжала наступать Симэй. — В начале прошлого месяца я тридцать свежих яиц принесла! Хоть одно до середины месяца дожило? Я велела сыну по яйцу в день давать — много он их съел?!
Чжао-Тан виновато забегала глазами и прикусила язык.
— Всё, о чём я сейчас сказала, мне люди за сватовство отдали! Или это твой ненаглядный сынок из воздуха сотворил?!
Бросив эту фразу, Симэй, впрочем, почувствовала укол совести. Львиная доля этих даров пришла из дома Линей. Она ведь прекрасно понимала, что сосватать Линь Ихая шансов почти нет, но когда хорошие вещи текут рекой, жадность берёт верх. Теперь-то она осознавала: словно бес попутал! Семья Линь отнюдь не жировала, и если раз за разом отдавала столь дорогие продукты, то лишь отрывая их от собственных ртов.
Симэй сыпала подробностями, и всё сходилось до мелочей. Чжао Вэйго слушал, поражаясь названному количеству. Прежде он и сам дивился: когда-то его зарплаты едва хватало на шестерых, перебивались с каши на пустую похлёбку, а стоило перевезти в город стариков, как в доме вдруг завелись и яйца, и мясо. Мужчину уже кольнуло запоздалое чувство вины перед женой, но стоило ему открыть рот, как очередная перепалка повергла его в совершенный ступор.
— Да разве за сватовство столько отвалят?! — не унималась упрямая бабка, брызжа слюной. — Ты целыми днями по улицам мотаешься — небось, хахаль какой подкармливает?!
Такой чудовищной клеветы Симэй уже не снесла. Захлебнувшись от ярости, она закричала:
— Да ты… да вы!.. Всё это мне жена Линь Чанлая отдала! И свидетели есть, и доказательства! Не верите — подите сами и спросите!
Слово сорвалось с языка, и Симэй тут же похолодела от ужаса. Но отступать было поздно: промолчи она сейчас — и этот позорный ушат помоев останется на ней до конца дней.
— Жена Линь Чанлая? — опешил Чжао Вэйго. — Чжан Сюфан из вашей деревни?! Мать того паренька, Линь Ицю, что только что от нас ушёл?!
Лю Симэй опустила голову и промолчала, что было красноречивее любых признаний.
«Всё пропало… Пропало…» — забормотал побелевший Чжао Вэйго, хватаясь за голову.
Перед глазами всплыло, как учтиво держался гость, переступив их порог, и как безобразно вела себя его собственная семья. Мать без стыда вымогала подношения, сынок уплетал чужие яйца и обзывал гостя нищебродом, а парень, смолчав, просто развернулся и ушёл. Сам Вэйго только что во всеуслышание приказал не лезть в дела Линей — и тут же выясняется, что его собственная жена за спиной брала у них богатые подарки, да в каком количестве!
Какой несмываемый срам! Что подумают люди, если эта история выплывет наружу?!
От жгучего стыда у Вэйго загорелись щёки. К тому же, судя по словам Линь Ицю, молодые даже не виделись, о сговоре и речи не шло! Откуда же тогда всё это добро?..
— Дело ещё не сладилось, с чего бы им отваливать тебе такие подношения?! У Линей орава детей, тянут из последних сил, откуда у них такая щедрость?!
На этот раз глаза отвела уже Симэй, не смея проронить ни звука.
Они прожили бок о бок двадцать лет, и муж читал по её лицу, как по раскрытой книге. У него затряслись руки:
— Ты… ты… Да отвечай же! Сколько всего ты у них взяла?! Живо верни всё до единой крошки, чтобы комар носа не подточил!..
Чжао Вэйго всегда мнил себя человеком приличным и уважаемым, самым успешным выходцем из родных мест. Мысль о том, что эта грязная история сделает его посмешищем, выжигала душу стыдом.
Симэй, несколько дней ходившая сама не своя от страха, поняла, что скрывать нечего, и с отчаянием обречённой махнула рукой:
— Да всё давно сожрали! Чем я тебе отдавать буду?!
— Всё… дочиста?! — Чжао Вэйго цеплялся за последнюю соломинку.
Симэй зажмурилась, вытерла слезу и кивнула.
— Ты что, в прошлой жизни с голоду подыхала?! Только и знаешь, что брюхо набивать! — в ярости затопал ногами муж. — Ты хоть понимаешь, как это называется?! Какое это сватовство?! Это же спекуляция! Чистой воды мошенничество и вымогательство!
Старуха Чжао-Тан, смекнув, куда дует ветер, окончательно притихла и втянула голову в плечи: как ни крути, а львиную долю сожрала именно она.
Вот почему мальчишка Линь держался с такой убийственной иронией! Оказывается, всё это время их семейство жрало харчи Линей! Чем больше Вэйго думал об этом, тем сильнее его душил стыд, переходящий в острую боль в груди:
— Проклятая баба! Нахапала добра, да ты же меня в могилу свести решила! Всю репутацию мою псу под хвост спустила!
— Да, брала! А вы разве не жрали?! — в слезах взмолилась обиженная Симэй. — Вы больше всех и уплетали! А как запахло жареным, так во всём одна я виновата?!
— Ты ещё перечить мне вздумала?! — Вэйго замахнулся для пощёчины, но вдруг захрипел, закатил глаза и стал оседать на пол.
В миг перед падением перед его мысленным взором с пугающей ясностью пронеслись картины собственного позора: его с треском выгоняют с завода, вешают на шею позорную табличку и тащат на площадь для всенародного поругания…
— Сынок!..
— Вэйго!..
— Батя!..
Все заголосили наперебой, бросившись к нему, и в тесной комнатке воцарился сущий кавардак.
* * *
О буре, разразившейся в доме Чжао, Линь Ицю даже не подозревал. Весь его замысел сводился к тому, чтобы слегка припугнуть Лю Симэй: дать понять, что с гнилой натурой семейки Дун они уже знакомы, и вынудить её вовремя привести невесту на смотрины. Что же до покупки мебели, то Симэй, мучимая нечистой совестью, наверняка попыталась бы уговорить мужа — ведь и для них эта сделка сулила выгоду. Ну а если не выгорит, насчёт гарнитура можно будет придумать что-нибудь другое.
Пробегав всё утро, Ицю зверски проголодался, но расслабляться было рано: пора приступать к следующему шагу плана.
Когда он вернулся домой, Линь Ихай как раз шпаклевал стену. Свежепобеленные стены преобразили тесную комнату, наполнив её светом и чистотой, отчего на душе у Ицю сразу потеплело.
— Старший брат, я проголодался! У нас дома есть крахмальная лапша из батата?
— Найдётся. Сейчас приготовлю! — Ихай отложил инструмент и направился на кухню.
Ицю увязался следом и с заискивающей улыбкой протянул:
— Брат, я тут раздобыл один занятный рецепт… Приготовишь для меня?
В прошлой жизни Линь Ицю был типичным представителем «золотой молодёжи»: перепробовал всё, что летает по небу и плавает в воде, и со временем даже пресытился изысками.
Когда он беззаботно жил за океаном в Америке, предоставленный самому себе, то совершал те же безумные и расточительные выходки, что и другие богатые наследники. Захотелось выпить чаю с пирожными — садился на самолёт и летел прямиком в Гонконг, а утолив каприз, возвращался обратно. Захотелось покататься на лыжах — срывался в Японию и снимал под себя самый роскошный горнолыжный курорт.