Ли Чжаохун с весёлой укоризной поддела одного из парней:
— Раскрыл рот, лишь бы побрюзжать! Вообще-то за ужином сегодня заправлял Ицю, а мы так, на подхвате!
Кто-то из городских комсомольцев уже успел первей всех ухватить кусок и тут же восхищённо воскликнул:
— Вот это да! Товарищу Линю с такими руками прямой путь в шеф-повара государственного ресторана, а он тут с нами в деревне мается!
Линь Ицю только руками развёл от такой смущающей похвалы:
— Да ладно вам. Готовила-то сестра Сюин, продукты все вместе собирали, а я только соус смешал да специи подсыпал — делов-то.
Сун Гоцин отмахнулся:
— Э, нет, брат, не скромничай! Пожарить-то любой дурак пожарит, чтоб сыро не было, а вот сообразить, как поддать вкусу да составить блюдо — тут особый умище нужен!
У Линь Ицю мгновенно блеснули глаза — в голове созрела хитрая мысль.
— Брат Гоцин, если доверяешь, отдай мне ключи от кладовой. Обещаю время от времени устраивать нам настоящий пир.
Сун Гоцин нарочито протянул:
— Ого, какие посулы...
— Да за такое мы двумя руками за! — немедленно подхватили остальные.
— Хотим вкусно есть каждый день! Сдавай ключи!
— И я за!
Даже Чжао Линь, который ещё утром кривил нос при виде «барчука», теперь уплетал за обе щёки да нахваливал:
— Брат Гоцин, толку-то, что ключ у тебя в кармане висит? Готовить ты всё равно не умеешь, да и запасов в шкафу кот наплакал. Передай ключи товарищу Линю!
— Эх, видать, придётся мне сложить с себя полномочия завскладом, — сыграл глубокую скорбь Сун Гоцин. Достав из кармана связку, он с поклоном протянул её Линь Ицю: — Коли народ требует, передаю наш продовольственный фонд в твои надёжные руки, товарищ Линь!
— Служу обществу, доверие оправдаю! — Ицю шутливо отдал честь, заставив всю артель зайтись хохотом.
Он и сам не ожидал, что одна-единственная сытная стряпня сможет так легко разгладить все колкости и завоевать симпатию городской молодёжи.
* * *
Пока в коммуне гремел смех, над домом Лю Дабиня сгущались тучи.
За обеденным столом глава семьи угрюмо попыхивал самокруткой, затягиваясь густым дымом:
— На носу уборка урожая. Ты нынче исполняешь обязанности старосты, так что изволь толково расставить людей да поднять у народа рабочий задор... Погода нынче благоволит, снопы должны быть богатыми. И гляди в оба за людьми из деревни Ванцзятунь — чтоб не смели пакостить на полях! Особенно за тем учётчиком: в этом году всё до капли сверяй по палочкам, не давай ему урезать трудодни нашим деревенским...
— Я всё понял, дядя, — как всегда скупо отозвался Лю Цзинянь.
Дабинь привычно махнул рукой:
— Ладно, за еду.
Младшая дочь, Лю Сюэюэ, едва дождавшись конца делового разговора, тут же выпалила:
— Батя, а ты-то когда вернёшь себе кресло настоящего старосты?
— С этим спешить некуда, — ответил тот. — Всё одно хозяйство перейдёт твоему брату. Мы семья одна, какая разница, у кого печать?
Про себя Дабинь понимал: дело затянется месяца на два-три, а уж оставят его или окончательно перепишут на племянника — зависит от того, как развернётся разговор с бригадиром Ваном.
Сюэюэ аж подскочила на месте:
— Да как же не разница?!
Ей-то невтерпёж было свататься! Одно дело — дочь действующего старосты, и совсем другое — племянница бывшего. Свадебная цена-то совсем разная!
— А в чём разница-то?! — лицо Дабиня вмиг налилось темнотой.
— Цзинянь — троюродный брат, а ты мой родной отец! — голос её, впрочем, угас под тяжелеющим взглядом бати, съехав на испуганный шепот: — Ты же сам обещал, что устроишь брата Дали на какое-нибудь место в деревне...
— Какой ещё троюродный?! Цзинянь мне за сына родного, стало быть, тебе — родной брат! Чоб я больше этой чуши не слышал! — взревел Дабинь. — И чё, коли я без должности, так и работу человеку найти не могу?! Мужик называется — через тестя себе тёплое местечко вымаливать! Да я, чтоб ты знал, ещё даже не давал добра на твои шашни с Ню Дали! Всё, жри да молчи!
Дочь до капли вымотала ему нервы. «И впрямь говорят: отрезанный ломоть, выйдет замуж — про отца и не вспомнит», — озлобленно подумал он, окончательно укрепившись в мысли передать дело Цзиняню.
Но Сюэюэ не унималась, продолжая бурчать под нос:
— Братец Цзинянь, ты бы перестал водиться с этим старикашкой Се. Из-за него батя без работы остался, а дальше что будет...
— Лю Сюэюэ! — Дабинь с размаху грохнул кулаком по столу. — Я тебя так воспитывал?! Ты как про уважаемого человека смеешь говорить?!
— Да я... батя, прости! — от страха и обиды девка залилась слезами прямо за столом.
Тут подала голос старшая дочь, Лю Сюхуа — девица молчаливая, но с характером:
— А ведь сестра правду говорит. Цзинянь, если уж берёшься за батины дела, так держи себя в рамках и не давай чужакам повода для сплетен.
Не успел Цзинянь и рта открыть, как Дабинь швырнул палочки в тарелку:
— Опять за своё?! Сюхуа, я тебе по-человечески не объяснял, что ли? Это я сам понёс пирожки Чэнь Чжэну, а тот пёс Ван меня подкараулил! При чём тут Цзинянь?! Вы что, совсем страх потеряли, пока я с поста ушёл?!
Сюхуа с детства не терпела отцовского своенравия и его вечного предпочтения парней перед дочерьми:
— Батя, ты всё его выгораживаешь?
Юй Фэнся поспешила вклиниться, гася вспышку:
— Ну полно вам, уймитесь! Остынет же всё, давайте за еду.
Но Сюхуа и не думала останавливаться:
— Сколько себя помню — всегда одно и то же. Для тебя чужие люди всегда дороже родных!
— Какие ещё «чужие»?! — взвился Дабинь. — Цзинянь мне сын!
— Он тебе племянник, — ледяным тоном уколола дочь. — А вот я — родная дочь! Я тоже могла бы взять на себя работу, я тоже способна...
— Да знаю я, что ты моя дочь! — попытался сбавить тон отец. — Думаешь, я вас не люблю? Пойми ты, бабья доля — замуж выйти, не хочу я, чтоб вы надрывались на мужской каторге!
— Что за деление на мужское и женское? — отрезала Сюхуа. — Председатель Мао прямо сказал: «Женщины держат половину неба»! Что мужики делают, то и нам под силу. А если жалко замуж отдавать — так я и вовсе дома останусь!
— Сюхуа, цыц! Замолчи сейчас же! — цыкнула мать, видя, куда заворачивает разговор.
Но Дабиню уже негде было согнать злобу, и он обрушился на жену:
— Вот! Доброта твоя боком выходит! Избаловала девок, они теперь и берегов не видят!
Юй Фэнся, вспыхнув от несправедливого наезда, упёрла руки в боки:
— Лю Дабинь! Ты совсем с ума сошёл?! Я их одна, что ли, рожала?! Не смей на меня всех собак вешать!
— Ах ты баба глупая, я с тобой по-хорошему, а ты... — Дабинь уже засучивал рукава, готовясь к настоящей перепалке, но тут заговорил Лю Цзинянь:
— Дядя, тётя, я поел. Пойду к себе.
Дабинь спохватился: в пылу бранных слов он совсем забыл про парня.
— Цзинянь, ты куда же? — неловко выбежала за ним Юй Фэнся.
— Ночевать пойду домой. Давненько родителей не навещал.
Юй Фэнся вздохнула — с обстановкой в доме и впрямь была беда. Сказать было нечего, вышло лишь:
— Что ж... Ступай. Береги себя в дороге.
— Спасибо, тётушка.
Парень повернулся и ушёл в темноту.
Слушая доносящийся из дома ожесточённый крик — Дабинь ругал жену, та отвешивала ему не менее сочные бранные слова, — Цзинянь на мгновение замер во дворе. Лицо его оставалось непроницаемым. Постояв, он молча шагнул за ворота.
Назвать отцовский дом доступным было трудно — к коровнику до темна наведаться всё равно нельзя. Помыкавшись по тёмным переулкам деревни, он сам не заметил, как ноги привели его к общежитию городской молодёжи.
Одна из девушек-комсомолок мельком углядела высокую фигуру у забора и всплеснула руками:
— Товарищ Лю! Вы к нам?
На крик высыпали ещё несколько девчат. Цзинянь совершенно не умел общаться со слабым полом — он мгновенно замкнулся, не зная, куда девать руки, но и уходить почему-то не спешил.
Линь Ицю, гремевший посудой у умывальника, прибежал на шум и вовремя пришёл на выручку:
— Да он ко мне пришёл!
— Угу... К товарищу Линю, — подхватил парень.
— Эх, жаль, — девчата смущённо переглянулись и разбежались.
Ицю нахмурился, решив, что случилась беда:
— У учителя что-то со здоровьем?
— Нет, — мотнул головой Цзинянь.
— А в чём дело? Случилось что?
Парень вдруг с особой остротой осознал, что они, по сути, едва знакомы. На его смуглых щеках проступил густой румянец:
— Я... просто зашел проведать.
Ицю улыбнулся и проявил вежливость:
— Поел уже?
— Угу, поел, — не моргнув глазом соврал Цзинянь.
И в то же мгновение из его живота раздался оглушительный, предательский урчащий звук.
Цзинянь густо покраснел от неловкости.
Линь Ицю, как истинный интеллигент, сделал вид, будто ничего не слышал, и с улыбкой предложил:
— А у меня как раз сегодня дежурство по кухне. Пойдём, оценишь мою стряпню.
— Пойдём.
Заглянув на кухню, Ицю опешил. Ну и ну! Кастрюли выскоблены до блеска, кроме остатков юшки от картофельной соломки — ни крошки! Даже кукурузные лепёшки сметены дочиста.
Вот тебе и похвастался кулинарией.
Покосившись на стоящего в проходе Цзиняня, он вспомнил, что у него теперь есть ключи от закромов. В конце концов, он сам пожертвовал банкой жгучего масла, так что сварить миску лапши — грех невеликий.
Впервые воспользовавшись служебным положением, Ицю слегка засмущался, но, оценив внушительную комплекцию гостя, отмерил щедрую горсть лапши и отрыл в уголке пару яиц.
На разгорячённой плите шкворчал свиной смалец; стоило вылить туда яйца, как кухню заполнил головокружительный аромат. Ицю, хоть и сам только что ужинал, с трудом подавил желание сварить ещё одну порцию для себя.
Вскоре перед Цзинянем стояла исходящая паром миска. Сверху Ицю аккуратно уложил подрумяненные яйца и горстку тушёной картофельной соломки.
Поставив блюдо на стол, он виновато улыбнулся:
— Уж прости, эти проглоты всё подчистили, едва лапшу успел сообразить.
Цзинянь сделал глоток бульона и тихо произнёс:
— Очень вкусно.
— Спасибо, — улыбнулся Ицю.