Для него нынешнего подобные вещи казались сущими небылицами. Всего десять дней назад он и помыслить не мог, что непостижимым образом провалится в книжный сюжет, и избалованный прожигатель жизни, которого дед из семейства Линь пять лет безуспешно пытался перевоспитать, вдруг превратится в образцового, неприхотливого юношу социалистической эпохи.
«Неужели это и называют веянием эпохи, что перековывает человека?»
Прежняя роскошная жизнь казалась теперь чем-то из другого мира. Если и делать какие-то выводы, то разве что такие: быть богатым наследничком во втором поколении — это роскошный старт. Пусть душой мучаешься от скуки, зато плоть ни в чём не знает отказа. У бедняков же во втором поколении простор для роста, конечно, огромный, только вот выжить невыносимо тяжело. Если и дальше перебиваться без единого кусочка мяса, он скоро превратится в монаха-схимника.
Впрочем, настоящий мужчина должен уметь приспосабливаться к любым невзгодам!
Кулинаром Линь Ицю был разве что «диванным»: любил поглазеть на аппетитные ролики и вкусно поесть, а вот готовить не умел совершенно. Поэтому, если хотелось чего-то эдакого, приходилось полагаться на чужие руки.
Взяв за основу рецепт, невесть откуда выведанный Линь Ицю (а на деле подсмотренный в видео у кулинарных блогеров), Линь Ихай достал из заветного настенного шкафчика матери банку с топлёным свиным салом. Раскалив вок, он бросил туда ложку жира, добавил выращенные на собственном огороде чеснок и острый перец и обжарил их до густого аромата. Затем плеснул пол-ложки соли, соевой пасты и, наконец, влил выдержанный уксус — самую душу этого блюда. Оставалось залить всё водой и довести до кипения: пряный наваристый бульон был готов.
В отдельном котелке вскипятили воду, опустили туда предварительно размоченную бататовую лапшу и варили, пока та не стала прозрачной. Переложив порцию в миску, щедро плеснули бульона и посыпали мелко рубленным кориандром и зелёным луком. Так на свет появилась домашняя, пусть и не совсем каноничная, кисло-острая лапша — суаньлафэнь.
Продуктов не хватало: ни сахара, ни мясного фарша, ни маринованной стручковой фасоли, ни жареного арахиса, соевых бобов или кунжута — не было ровным счётом ничего. Пришлось обойтись щепоткой домашней сушёной редьки. Но даже при такой скудости дурманящий, напористый аромат мгновенно заполнил весь садик.
Линь Дунни сглотнула слюну и уставилась на Линь Ихая жалобными, просящими глазами. Брат с улыбкой наполнил первую пиалу именно для неё.
Девчушка, сияя от счастья, утащила миску в уголок и позвала подружку Сяохуа разделить угощение.
— Осторожнее, горячо! — крикнул ей вслед Линь Ицю и тут же сам жадным взглядом вперился в котелок.
Линь Ихай наложил по полной миске Линь Ицю и Линь Сяни, а себе оставил лишь то немногое, что осталось на донышке.
Пусть состав лапши был до смешного скромным, зато бататовую лапшу они тянули сами — чистую, без всяких примесей. А от одного кисловато-пряного духа уже текли слюнки.
Едва сделав первый глоток, все трое замерли с горящими глазами.
Упругая, пружинящая лапша, обжигающая кисло-острая волна, бьющая прямо в голову — этот сокрушительный удар по вкусовым рецепторам покорил их с первой же ложки. Все четверо принялись шумно втягивать лапшу, то и дело охая и причмокивая от остроты.
Линь Ицю ел и на ходу прикидывал, как улучшить рецепт: в следующий раз надо бы добавить ростков сои или хоть какой-то зелени; когда появятся деньги, обязательно купить сахару и растительного масла. Сахар подчеркнёт вкус, на масле можно обжарить арахис и сою, а верх блаженства — зажаренное до хрустящей корочки яйцо, которое впитает пряный бульон... Вот это было бы настоящее объедение!
Шёл третий час пополудни, самое пекло. Линь Ихай налил рабочим ячменного чая и позвал их передохнуть в тени придорожных деревьев.
Поначалу плотники лишь покачали головами, глядя, как парень затеял варить дымящуюся лапшу: в такую-то жару хлебать кипяток — чистое мучение. Но стоило блюду дойти до готовности, как лица обоих переменились.
Что это за диковина? Откуда такой одуряющий, дразнящий запах?
— Дядя Цзэн, дядя Ню, идите отведайте! — позвал Линь Ицю.
— Да как-то неудобно... Мы же договаривались только на один обед.
Линь начали работу ни свет ни заря и пообедали ещё в полдень. Цзэн и Ню были и так довольны, что получили этот подряд.
— Разве одним обедом наешься, когда работаешь с утра до ночи? Подходите, подходите, лапша-то копеечная! — радушно замахал руками Линь Ицю.
Аромат так и лез в ноздри. Мужчины переглянулись, невольно сглотнув: голодными они, положим, не были, но слюнки текли ручьём — местечко в желудке точно нашлось бы.
Не ломаясь больше, они подошли в тенёк палисадника, где Линь Ицю уже накладывал им по щедрой порции.
Усевшись прямо на землю, рабочие с жадностью втянули по первой порции лапши и выдохнули:
— Господи, да до чего же вкусно!
— Братец Линь, и откуда у тебя такое умение?
Мать Линь тоже готовила неплохо, но без припасов и лучшая хозяйка каши не сварит. Линь кормили их белым рисом с постными овощами и соленьями — пресновато и пустовато, для тяжёлого физического труда соли и питательности явно недоставало. А эта суаньлафэнь — совсем другое дело: ядрёная, кисло-острая, душистая! Хоть пот и градом катился, зато стоило подуть ветерку, как наступало ни с чем не сравнимое облегчение.
Линь Ихай, у которого от остроты даже онемел язык, невнятно пробормотал:
— Да это всё Ицю... Он рецепт подсказал!
— С таким талантом хоть харчевню открывай!
— Да уж, пахнет почище, чем лапша в государственном ресторане!
Мужчины дружно расхохотались. Стоит ли говорить, что в следующие дни они работали с ещё большим усердием.
— А что это вы тут едите? — раздался детский голос.
Под палящим солнцем в садик Линей пробрался вихрастый мальчуган в майке и шортах. Высокую изгородь городить не стали — земля-то общественная, обошлись плетнём в полметра высотой, так что любой семилетка перемахнул бы через него без труда.
— Кисло-острую лапшу, брат сварил! — терпеливо отозвался Линь Ицю.
Приглядевшись, он узнал парнишку. Это был Хань Сяоцзян, младший сын старого Ханя с третьего этажа. Прежний хозяин тела нередко бегал ловить рыбу с его старшими братьями, но те после средней школы пошли батрачить на подсобных работах, и времени на забавы у реки больше не оставалось.
Мальчуган был коренастым, круглолицым; он поминутно шмыгал носом и пускал слюнки от жадности, но попросить кусочек не смел. Линь Ицю это позабавило. В прошлой жизни он имел дело лишь с отпрысками богатых семей: напомаженные, с иголочки одетые, на людях — пай-мальчики, а на деле — сущие чертенята, изводящие нянек, третирующие одноклассников и катающиеся по полу в истериках. Такой неприхотливый и скромный ребёнок показался ему трогательным, и Линь Ицю захотелось его поддразнить.
В это время из подъезда выскочила запыхавшаяся женщина. Едва управившись с домашними делами, она обнаружила, что сына и след простыл. В сердцах схватив перьевую метёлку, она выбежала во двор и сразу же увидела отпрыска, который стоял у чужого забора и с разинутым ртом глазел на чужие миски. Будучи женщиной гордой, она тут же бросилась к нему и оттащила за руку:
— Сяоцзян! Ах ты негодник! Велела же дома сидеть, уроки делать! Чего к чужим людям припёрся?!
Это была Чжоу Цуйпин, жена старого Ханя с третьего этажа. Если мать семейства Линь отличалась кротостью, то Чжоу Цуйпин была её полной противоположностью: вздорная, горластая, острая на язык. Она успела переругаться чуть ли не со всеми соседями, включая мать Линь. Впрочем, отходчивая от природы, она быстро забывала обиды и как ни в чём не бывало здоровалась на следующий день. Главной же её чертой было неумение держать язык за зубами: стоило ей что-то проведать, как к вечеру об этом гудел весь заводской посёлок.
Видя, что сын упрямится и не сдвигается с места, Цуйпин замахнулась метёлкой, намереваясь всыпать ему по мягкому месту. Но не успел прут опуститься, как Хань Сяоцзян заголосил во всё горло. Линь Ицю поспешил вмешаться и попросил Линь Сяни сварить порцию и для маленького гостя.
Шмыгнув носом, Сяоцзян пробубнил:
— Спасибо, братец Сяо Линь.
— Не за что, мы ведь с твоими братьями приятели.
Линь Ицю потянулся было потрепать мальчишку по вихрам, но, заметив, что тот перемазан пылью, а пот на лбу оставил серые разводы от уличных игр, брезгливо отдёрнул руку.
Линь Сяни наполнила до краёв большую пиалу. Чжоу Цуйпин торопливо перехватила её, смущённо рассыпаясь в извинениях.
Подув на лапшу, женщина первой сняла пробу:
— М-м... До чего вкусно! Это что, кисло-острая лапша?
— Она самая, сычуаньское блюдо. Ну как вам?
— Вкусно-то вкусно, да только перец не тот! Ты уж не обижайся, Сяо Цю, на мою прямоту!
— Да что вы, тётушка, какие обиды!
Они ведь использовали обычные огородные перцы, а не специальное острое масло, так что вкус вышел мягче оригинала — как раз под стать местным привычкам.
Чжоу Цуйпин не была неблагодарной: коль скоро угостилась чужой едой, надо было отплатить добром. Сама она приехала из провинции Сычуань и всю жизнь тосковала по родной острой пище. Но в уезде Усянь готовили пресно и сладили блюда, муж её перца не выносил, так что со временем она перестала варить домашние яства. А сейчас, вдохнув знакомый дух и сделав глоток, совершенно потеряла голову: скармливая лапшу Сяоцзяну, она жадно припадала к миске, со свистом втягивая кислый бульон.
— У меня дома есть домашние маринованные перчики и перечное масло. Я сейчас же принесу вам баночку, только попробуй отказаться!
— Спасибо, тётушка! — обрадовался Линь Ицю.
Его вкусы разительно отличались от предпочтений домочадцев: без перчинки он жить не мог, хотя и слишком острое не переносил. Слова соседки раздразнили его аппетит с новой силой.
Быстро ополоснув миску, Чжоу Цуйпин подхватила сына и вихрем умчалась к себе.
Язык у неё за зубами не держался, и уже к вечеру она вовсю расписывала достоинства угощения соседкам.
— А я-то думаю, чем это в подъезде так пахло! Оказывается, ты втихомолку деликатесы уплетала!
— Кто бы мог подумать, что Дахай такой кулинар! Мой-то увалень заявится со смены — и сразу на кровать, ждёт, пока я вокруг него плясать начну.
— Новая эпоха на дворе, чай не при старом режиме живём! — с умным видом вещала Чжоу Цуйпин. — Женщина не должна одна на себе весь дом тащить. Вместе взялись — и работа спорится, мужик тоже обязан к хозяйству руку прикладывать!
— Да твой Хань у тебя под каблуком пляшет, во всём помогает, думаешь, мы не знаем! — прыснули бабы со смеху.
Цуйпин лишь мечтательно вздохнула:
— И какой же счастливице достанется такой парень? Эх, не дал мне бог дочки, а не то я бы первой пошла к Линям свататься!
Глядя на её искренний восторг, соседки окончательно уверились: старший сын Линей — клад, а не жених. Припомнив недавние слухи, женщины наперебой загалдели, соглашаясь.
В итоге сошлись на том, что старший Линь и лицом пригож, и душой чист, покладист, да ещё и готовит так, что пальчики оближешь. Пусть нога малость хромает, зато для семейной жизни — идеальный человек. Надо бы поскорее перебрать в памяти всех незамужних племянниц да кузин, пока такого парня не увели из-под носа!
* * *
Тем временем в семье Чжао царила совсем иная атмосфера. Чтобы не тратить лишних денег, Чжао Вэйго не стали везти в медпункт: привели в чувство народными средствами и оставили отлёживаться дома.
Едва придя в себя, Вэйго порывался сразу бежать на завод. Но, вспомнив, что новый начальник цеха — человек с гонором и просто так к нему не подступишься, скрепя сердце велел Лю Симэй собрать свёрток с водкой и хорошим табаком для взятки.
Лю Симэй запричитала от жалости к добру:
— Да ты ж сам эти папиросы берёг, курить жалел...
— Чего телишься?! Меня с должности вот-вот снимут, работу к чертям потеряю, а ты над подарком трясёшься?! Баба она и есть баба — волос долог, да ум короток!
Отрезав протесты жены, Чжао Вэйго перевёл тяжёлый взгляд на мать, Чжао-Тан, которая изо всех сил старалась сжаться в комок и не привлекать внимания:
— Отец, мать, завтра же возвращайтесь в деревню! Буду высылать вам по пять юаней каждый месяц!
Стоит матери открыть рот — жди беды, всех вокруг перессорит, да ещё и внука избаловала до крайности. Держать её здесь дальше — себе дороже. Пускай теперь старший со средним братом с ней мучаются!
— Пять юаней?! Да разве ж на пять юаней проживёшь?! Сынок, это всё она, эта змея подколодная тебя накручивает! Хочет мать с сыном рассорить! Я же всё только ради тебя делала, сыночек...
Старуха Чжао попыталась было затянуть привычную слезливую песню, но Вэйго слишком хорошо знал повадки матери. Лишь махнув рукой, он подхватил свёрток с подношением и поспешил к дому начальника.