Чэнь Чжэн сгорал от стыда и раскаяния:
— Матушка вернулась с полей и даже к еде не притронулась. А я, дурак, решил, будто она просто с ног валится от усталости, и ушёл на работу... Кто же знал! Вернулся — а она уже без памяти. Я сразу к учителю бросился, а у него всё то же самое... До темноты выходить боялся, чтобы люди Ван Гэньшэна не засекли... Дождался глухой ночи и только тогда рискнул.
Чэнь Чжэн всё сбивчиво причитал, но Линь Ицю и Лю Цзинянь уже не слушали. Сорвавшись с места, они поспешили на восточную окраину деревни, к коровнику. Первым делом заглянули к матери Чэнь Чжэня. Женщина металась в тяжелом бреду, беспокойно шепча что-то бессвязное, — лихорадка сжигала её дотла.
Чэнь Чжэн в отчаянии метался по тесному помещению:
— Ну как она? Совсем плохо, да? Раз уж бредит... Что же делать-то?
Он хватался за Линь Ицю словно за соломинку, хотя тот и не был врачом — не мог же он творить чудеса раз за разом.
— Жаропонижающее есть? — спросил Ицю.
Чэнь Чжэн горько качнул головой:
— Ван Гэньшэн нам никаких лекарств не даёт. За эти годы... столько людей в землю полегло... — Он едва сдерживал лютую ненависть, процеживая слова сквозь сжатые зубы.
Линь Ицю мысленно вздохнул. Он понимал: так устроена эта история. Пока главный герой не проникнется к Ван Гэньшэну настоящей, выстраданной ненавистью, он не станет убеждать героиню вступить в эту борьбу. А у той, едва прибывшей в деревню, и вовсе не найдётся причин идти против бригадира производственного отряда.
Но с такими темпами снадобий, полученных от старика Чжоу, долго не продержишься.
— Кое-что из лекарств у меня найдется, — промолвил Ицю. — Но сначала давай проведаем учителя.
Оставив Чэнь Чжэня подле матери, Линь Ицю вслед за Лю Цзинянем направился к обители Се Чуньшаня. Жилище это лишь с большой натяжкой можно было назвать домом, но с момента первого визита Ицю здесь стало заметно чище. Было видно, с какой заботой Цзинянь обустроил этот уголок. Пожалуй, оставалось радоваться лишь тому, что брезгливый Ван Гэньшэн гнушался заходить в эту грязь — иначе он давно бы выгнал старика на улицу.
У самого порога Лю Цзинянь виновато произнес:
— Прости, что втягиваю тебя в это.
— Ничего страшного, — тихо отозвался Ицю, ободряюще качнув головой.
Переступив порог, Линь Ицю поспешно приблизился к Се Чуньшаню и приложил ладонь к его лбу. Тень тревоги на его лице стала ещё гуще.
— Дела хуже, чем у тётушки Чэнь.
— Что же делать? — сдерживая волнение, спросил Цзинянь.
— Напоим его лекарством, а потом попытаемся сбить жар физическим охлаждением. Авось пронесёт, — вздохнул Ицю. В сложившихся обстоятельствах оставалось уповать лишь на то, что старик подхватил обычный простудный сопливый хлад, а не вирусную инфекцию.
— Физическое охлаждение? — растерялся Цзинянь. — Это как? Скажи, я всё найду!
— Сбиваем температуру снаружи — льдом или спиртом. Если не сбить жар прямо сейчас, сердце учителя не выдержит!
Ицю даже не заметил, как выложил понятия из будущего. Впрочем, где в разгар зноя сыскать лёд? Да и кто в эти голодные времена позволит себе такую роскошь — переводить алкоголь на протирания?
Лю Цзинянь заметно помешкал, после чего неуверенно спросил:
— А колодезная вода подойдёт?
— Подойдёт... но со спиртом было бы куда надежнее, он испаряется быстрее и лучше снимает жар.
— Я принесу! — бросил Цзинянь и уже развернулся к выходу.
На пороге показался Чэнь Чжэн. Он долго стоял за дверью, прислушиваясь к разговору, и лишь теперь решился войти.
Линь Ицю удивленно вскинул брови:
— Товарищ Чэнь? Ты чего здесь?
— У меня есть алкоголь, — без лишних прелюдий выложил тот.
— У тебя... есть крепкое? — Ицю от неожиданности чуть не прикусил язык.
— Да. Когда тогда устроили погромы и обыски, упустили кое-что, — туманно пояснил Чэнь Чжэн.
Ицю не стал лезть в чужие тайны, лишь уточняя:
— Крепость высокая?
— Добротный, выдержанный гаоляновый самогон, — добавил Чэнь Чжэн и повернулся к другу: — Цзинянь, идем со мной, поможешь донести.
Линь Ицю понимал, что Чэнь Чжэн знает Лю Цзиняня куда дольше и доверяет ему больше, потому не навязывался. Они разделились: Цзинянь отправился за выпивкой, а Ицю поспешил к себе за снадобьями.
Стоило влить в старика отвар, как Се Чуньшань зашевелился и глухо закашлялся, приходя в себя. Линь Ицю бережно отер уголки его губ:
— Учитель? Как вы себя чувствуете?
Старик медленно разомкнул веки. Казалось, он вовсе не слышит обращения — его тусклый взор застыл на соломенном потолке. Лишь спустя пару мгновений осмысленный свет вернулся в его глаза.
— Кха-кха... Опять я вас обеспокоил... И стоит ли возиться с экой рухлядью...
Нынешняя простуда сломила его куда сильнее прежней. Старик выглядел совершенно опустошенным и немощным. Не поправься он немного прошлым летом, Ицю не сомневался — на сей раз тот бы точно испустил дух.
— Полегче стало? — тихо спросил Ицю.
Се Чуньшань не ответил прямо. Уйдя в себя, он лишь погодя тихо, с перерывами на кашель, прошелестел:
— Кха... Я же просил... не переводите на меня снадобья...
Пока Лю Цзинянь не вернулся, Линь Ицю пытался хоть как-то утешить старика:
— Не говорите так. Цзинянь себя не помнит от горя, он жизни ради вас не пожалеет...
Привязанность Цзиняня к учителю очевидно превосходила любые кровные узы. А ведь в народе верно говорят: болезнь входит пудами, а выходит золотниками. Стоит человеку утратить волю к жизни, как недуг мгновенно высасывает остаток сил.
Ицю не стал расспрашивать, чем именно Ван Гэньшэн допёк старика — ясно ведь, что от этих разговоров ничего, кроме яда, ждать не приходилось. Пора было сменить тему.
— Цзинянь сказывал, вы в своё время сдали экзамен и получили звание сюцая?
— Было дело... — Старик горько усмехнулся. — Да толку-то с тех книжников... Никчёмная братия.
При упоминании об этом угасший было взор старика на мгновение вспыхнул. Успех на императорских испытаниях когда-то стал ярчайшей вехой его жизни, да только какая ныне польза от прежних заслуг?
Линь Ицю, не теряясь, тут же подхватил:
— Сюцай — это уже превеликое достижение! А вы к тому же и порох пробовали, на войне бывали. Про вас прямо сказано: кистью государство устроите, а на коне — весь мир покорите!
— Ха-ха... кха... ха-ха! Ну и мастак же ты заговаривать зубы, парень, — впервые за вечер улыбнулся Се Чуньшань.
— Помните, о чём мы говорили в прошлый раз?
— Как не помнить... — Старик сокрушенно вздохнул. Ему казалось, будто жизнь начинает налаживаться, но стоит Ван Гэньшэну повелеть — и их снова уволокут прочь, словно скот...
Се Чуньшань прикрыл глаза, дыхание его понемногу выровнялось.
Заметив, что старик оживился, Ицю решился на дерзкий ход:
— Не стоит так недооценивать себя, учитель. На самом деле у меня есть задумка, и без вашей помощи мне никак не обойтись.
— Чем же это старикашка может тебе пособить? — с нескрываемым самосарказмом отозвался тот.
— Дело вот в чём: наш отряд образованной молодёжи планирует устроить концерт к Дню образования КНР. Мы уже отыскали песни и взяли для постановки пьесу «Седовласая девушка». Но мне кажется, одной «Седовласовой девушки» мало. Хочется показать нечто близкое именно нашей деревне, нашей сегодняшней жизни. Не согласились бы вы набросать для нас сценарий?
— Сценарий?.. — Учитель Се растерялся. — Сочинять-то я умею, да только революционные образцовые спектакли писать мне прежде не доводилось.
Видя, что старик проглотил наживку, Ицю душой повеселел:
— Если уж вы не справитесь, то во всей деревне и подавно не сыскать ни души!
— Эх, сорванец... Да разве ж я против? Проблема в другом: я уж столько лет отлучен от мира, что потерял счет времени. О чём ныне пишут, о чём поют — понятия не имею... С чего хоть начинать-то?
— Это проще простого! Сюжет я уже полностью продумал. Вот только слог у меня топорный, потому и прошу вас отточить текст своей искусной рукой.
Слова Ицю звучали столь искренне, что тронули старика до глубины души. Он столько лет не держал в руках кисти и бумаги, что пальцы невольно тосковали по заветному делу. «Одной ногой в могиле стою, — подумал Се Чуньшань. — Если перед смертью удастся оставить хоть какую-то память о себе, значит, не совсем зря коптил небо».
Поразмыслив, старик поддался уговорам:
— Ладно! Когда приступаем?
Едва сдерживая хитрую ухмылку, Ицю ответил:
— Только когда вы окончательно встанете на ноги! Вот тогда и принесу бумагу с тушью.
Вернувшись с бутылью самогона, Лю Цзинянь застал удивительную картину: стар и млад увлечённо беседовали, а от недавней немощи учителя не осталось и следа — тот буквально лучился задором.
Что тут произошло?
— Учитель, а как же ваш жар?..
— Не дождутся, не сгорю! — ворчливо отмахнулся Се Чуньшань, хотя на губах его играла тёплая улыбка. — Сколько раз повторять: нечего вам сюда шляться! А вы оба только и норовите прибежать!
Лю Цзинянь сразу понял, чьих рук это чудо, и бросил на Ицю полные глубокой признательности взгляды.
Растерев тело учителя спиртом, Цзинянь решил остаться у постели недужного на всю ночь. Ицю же, памятуя о завтрашней службе, со спокойной душой отправился к себе.
С уходом Линь Ицю в лачуге вновь воцарилась тишина. Лю Цзинянь от природы не отличался красноречием, да и учитель предпочитал молчание.
Заметив, как ученик всё посматривает на закрытую дверь, Се Чуньшань добродушно пошутил:
— Ушёл уже твой Ицю, а ты всё вслед глядишь?
Цзинянь неловко отвёл взор:
— Учитель, о чём вы с ним толковали?
— Да вот, Ицю попросил меня написать пьесу, — с нескрываемой симпатией проговорил старик, даже обращение сменив на более домашнее.
— Пьесу? Какую еще пьесу?
— А ты не в курсе? — изумился Се Чуньшань, полагая, что молодые люди заранее всё обсудили. — Ну, раз Ицю сам промолчал, то и я тебе секрет не открою.
— Учитель... — беспомощно улыбнулся Лю Цзинянь. — Что ж, для сочинительства тоже нужны силы. Ложитесь-ка спать да поправляйтесь скорей, ладно?
— Без сопливых скользко! — Вновь обретя душевный подъём, старик заупрямился с превеликим удовольствием: — Давай сюда свои отвары, буду лечиться!
Завершив дела на следующий день, Линь Ицю первым делом навестил Се Чуньшаня и мать Чэнь Чжэня. Убедившись, что лихорадка отступила и оба больных идут на поправку, он направился в общежитие образованной молодёжи.
Приближался День образования КНР, и комсомольцы трудились не покладая рук: одни спешно заготовляли желе из желудёвого крахмала, другие разучивали праздничные номера. Ещё на подходе Ицю услышал громкую декламацию ролей.
Сюжет «Седовласая девушка» был знаком каждому с малых лет, поэтому даже без готовой партитуры городская молодёжь вполне могла набросать рабочие реплики — пусть и уступавшие оригинальной задумке Ицю.
Постояв у дверей, Линь Ицю внимательно прислушался к репетиции и нахмурился: что-то было не так. По голосам отчетливо угадывались помещик Хуан Шижэнь, старик Янь Байлао и комсомолец Ван Дачунь... Но где же главная героиня — Сиэр?
Внезапное появление Ицю вызвало среди репетирующих волнение вперемешку с робостью.
— Как успехи? — поинтересовался он.
Ли Чжаохун, отвечавшая за постановку и считавшаяся местным драматургом, нерешительно отозвалась:
— В общих чертах закончили.
— В общих чертах? До праздника осталась всего неделя! Я понимаю, что вам приходится нелегко и времени впритычку... Но смотрите, чтобы в день концерта всё прошло без сучка и задоринки!
Ли Чжаохун велела ребятам продолжать прогон, а сама, стиснув зубы, обратилась к Ицю:
— Ицю, выйдем на пару слов. Мне нужно тебе кое-что сказать.