Яростный, полный до предела накопленной ненависти голос Жэнь Цзие камнем пролетел по всему двору, отпечатавшись в висевшей тишине.
Оставим на миг Чжу Цина и Цзо И — даже отец парня, дядя Жэнь, пошатываясь, сделал шаг вперёд. Он крепко, до хруста, обнял дрожащего от злобы сына, прижал к себе и заговорил — глухо, надрывно, с нечеловеческой тяжестью в голосе:
— Это... это всё равно не доказать. Слова их — как нож по открытой ране, да только с юридической точки зрения... Если человек сам в себе не разобрался, сам руки на себя наложил — прочие тут ни при чём. Закон их не тронет.
Слёзы Жэнь Цзие брызнули с новой силой. Он уткнулся лицом в отцовское плечо и забился в рыданиях.
Тётушка Линь, слушавшая всё это, едва сдерживала слёзы, глаза её покраснели:
— Но ведь кабы не те поганые слова, разве бы невестка до такого додумалась?..
— Ругались-то без диктофона, — тихо проронил стоявший рядом Линь Чэнбинь. — Пойдёшь в суд — они отпрутся. Скажут, ничего подобного не говорили, и мы только рты разинем. Ещё и за клевету нас же привлекут.
Ударить по самому больному, заставить человека впасть в беспросветное отчаяние, довести до петли или обрыва — а потом умыть руки. Поди потом докажи: скажут, сам дурак, углы сшибал, при чём тут мы?
В горнице встала тяжёлая, давящая тишина. Лица Чжу Цина и Цзо И тоже потемнели.
Вернувшись на турбазу, старик Чжао достал телефон и начал лихорадочно листать судебную практику. Прецеденты находились: бывало, что один другого материл в глаза, тыкал пальцем, а тот от позора и боли в реку прыгал. И что? А ничего. Суд не мог вынести приговор. Бранщик твердил: «Я без злого умысла, языком ляпнул, не думал же!» Кто в запале ругани за языком следит?
Таких историй — пруд пруди.
— Да и потом, этот Юань Ган орал на Жэнь Цзие, а не лично Маме Жэнь в лицо, — старик Чжао отбросил телефон в сторону и закрыл глаза ладонями. — Тут даже за оскорбление личности не притянуть. Безнадёга.
Старик Фан с невестой Бай Жань с семейством Жэнь близки не были и к ним не ходили, но, выслушав всё, лишь скорбно вздохнули.
— Без закона тут ничего не поделаешь. Дело дрянь.
Чжу Цин молча прошёлся по двору, вымеряя шагами доски, и наконец принял решение:
— Иди приведи Жэнь Цзие и дядю Жэнь. Самоубийцы сразу в Мир духов, в преисподнюю, не уходят — дух её ещё здесь. Вызовем и расспросим как следует.
Мать Жэнь ушла слишком быстро, и Чжу Цин просто не успел распутать этот узел на месте.
Цзо И быстро привёл отца с сыном. Чжу Цин увёл их в флигель в заднем дворе.
Он нацедил в пиалу каплю свежей крови Жэнь Цзие, дал ему кисть с киноварью и велел написать на жёлтой бумаге имя и даты рождения матери. Парню оставалось только непрерывно звать её по имени.
В курильнице стремительно тлели благовония. Прошло всего пару минут, и прямо перед ними из витого дыма соткался силуэт Мамы Жэнь.
— Мама!
— Цюфэн!
Отец и сын вскрикнули, глаза их налились кровью от подступивших слёз.
Чжу Цин водрузил последнюю свечу в ароматическую чашу и сухо отрезал:
— У вас полчаса. Быстрее.
И вышел, прикрыв за собой дверь.
Жэнь Цзие рухнул на колени прямо перед призраком:
— Мама! О чём ты думала?! Как ты могла бросить нас с папой?!
Мать Жэнь, вдруг выдернутая из небытия, сперва растерянно озиралась. Но, увидев сына, она всхлипнула, опустилась на корточки и попыталась погладить его по щеке. Голографическая прозрачность духовного тела сыграла свою роль — её рука прошла сквозь кожу парня. Все трое замёрзли от этой мёртвой пустоты.
— И впрямь, как ты могла? — дядя Жэнь воззвал к ней, едва не ломая пальцы от боли. — Зачем ты нас бросила?!
— Да я... — Мама Жэнь закусила губу, не смея поднять на них глаз. — Я ведь давно об этом думала. Столько лет вам обузой была. Мне самой невмоготу, вы из-за меня жилы рвёте... Не хотела я больше так. А тут паршивец этот... Я всё слышала, что он на улице орал. И ведь прав он! Какая нормальная девка пойдёт за Цзие, если у него дома лежачая свекровь? Кому охота за парализованной говно убирать? Да и... — Она приложила бестелесную ладонь к груди. — Я ведь кровью харкала тайком. Знала, что немного мне осталось. Чем корчиться в муках да вас изводить, лучше самой всё закончить. Называйте меня трусихой, если хотите.
Годы болезни выпили из неё все силы. Слова Юань Гана стали лишь последней каплей, прорвавшей плотину. Она трезво рассудила: они нищие и немощные. Из нищеты выкарабкаться можно — работай да зарабатывай. А из паралича? Из него не встают.
— Да как у тебя язык поворачивается такое говорить?! — Жэнь Цзие взвился, готовый схватить мать за плечи и трясти, пока та не опомнится. — Нам плевать на всё это! Ты наша родная! Какая к чёрту обуза?! Ты о нас хоть на секунду подумала?!
— Своими руками наш дом разрушила! — Дядя Жэнь со всего размаха влепил себе пощёчину. — Я сам себя заживо съем! Даже не заметил, что ты петлю в душе вьёшь! Какой я после этого мужчина?!
— Нет-нет, вы не виноваты! — перепугалась мать, но под двумя налитыми кровью взглядами осеклась. Помолчав, она тихо добавила: — Живите спокойно. Я оттуда, снизу, за вами присмотрю.
Жэнь Цзие от таких слов едва не задохнулся от горького смеха.
— Ты хоть знаешь, что самоубийцам перерождение не светит?! Их в преисподней мучают! Там горше, чем при жизни!
— Вот именно! — Дядя Жэнь хлопнул себя по бёдрам. — Что ж ты наделала, дура глупая!
Через тридцать минут Чжу Цин переступил порог флигеля.
Мамы Жэнь уже не было. Отец и сын сидели на скамье, пыша неостывшим гневом.
На немой вопрос Чжу Цина Жэнь Цзие процедил:
— Мы её допекли, она и вспылила. Заявила, что мы понятия не имеем, каково это — годами к кровати быть прикованной. Дескать, пусть даже в ад сошлют, зато там хоть ногами двигать можно, пусть и на каторге.
Чжу Цин нахмурился, а парень продолжал с дикой смесью тоски и сарказма:
— Сказала ещё, что мы всё усложняем. Мол, у Бабушки Мэн там не так уж и страшно: траву прополоть, в огороде покопаться. Она, видите ли, давно о такой работе мечтала, так что для неё это вообще не наказание.
У Чжу Цина слегка подёрнулся уголок губ.
—... И велела нам жить долго, — закончил Жэнь Цзие. — А когда сами на тот свет явимся, она нас отваром из собственных трав угостит.
Чжу Цин: «...»
История принимала совсем уж дикий оборот.
— Чжу Цин, спасибо тебе за всё, — дядя Жэнь, едва удерживая в себе закипающий кипяток злости, поднялся и побрёл домой — устраивать похороны.
Жэнь Цзие ещё долго сидел в флигеле, растерянно глядя в пол:
— Брат Чжу... Мне даже не больно сейчас. Мне кажется, всё это — какой-то бредовый сон.
Чжу Цин переглянулся с Цзо И.
— Нам тоже кажется, что это бред, — хмуро буркнул Цзо И.
Идти в ад на муки и радоваться, что там дают поработать на свежем воздухе... При жизни Мама Жэнь не отличалась столь оригинальным мышлением.
Когда парень ушёл, Бай Жань высказала своё мнение:
— Тётушка слишком долго была заперта в четырёх стенах. Взрослые мужики вокруг — откуда у них тонкость? Ухаживали за телом, а про душу забыли.
— Да брось ты! — не согласился старик Фан. — Какая душа, если она сама молчала?! Откуда нам знать-то было?
— А ты бы сказал? — Бай Жань ткнула пальцем в себя. — Вот лежу я, вся больная, вижу, как вы из-за моих лекарств жилы рвёте, спины гнёте. А я всё равно гнию заживо. Я что, должна вам сказать: «Мне плохо, мне скучно, я хочу пойти картошку копать»? А вы мне в ответ: «Ты больна, сиди и не дергайся». Вот рот и закроется навсегда.
— И всё равно! — старик Фан грохнул кулаком по столу. — Жизнь разбазаривать — грех!
Бай Жань иронично похлопала в ладоши:
— Золотые слова, капитан Очевидность!
* * *
Следующие несколько дней Чжу Цин и Цзо И помогали в доме Жэнь.
На другой день после похорон дядя Жэнь сам пришёл на турбазу.
— Не могу, киплю вечно! — с порога выложил он. — Кабы она на меня орала, била, душу вынимала — я бы стерпел! А она молчком такое выкинула и сбежала! Камень на сердце лежит. Если не выплесну, сам следом отправлюсь — траву с ней копать!
Чжу Цин помолчал, затем ушёл в кабинет и вынес оттуда пучок иссиня-чёрных благовоний.
— Дядя Жэнь, эти свечи особые. Когда зажигаешь такую в память об усопшем, он слышит каждое твоё слово с этого света. Но чаще, чем раз в два дня, жечь нельзя.
Дядя Жэнь осторожно принял пучок, всё ещё не совсем понимая суть.
Цзо И пояснил проще:
— Проще говоря: жжёшь палочку — и орёшь на неё. Она всё услышит.
Дядя Жэнь сжал пучок и припустил к дому.
Вскорости прибежал Жэнь Цзие — затребовал второй пучок.
— Мы с отцом будем жечь их по очереди! — зубами прорычал парень. — Я ей устрою сладкую жизнь на том свете! Пусть каждый день слушает наши нотации, пока уши не отвянут! Пусть поймет, каково это — бросать родных!
Они дали зарок довести её до того, чтобы сама в снах прощения просила.
Так оно и вышло. Мама Жэнь, мирно пропалывавшая ментоловые грядки Бабушки Мэн в компании других грешников, каждый божий день выслушивала радиопередачу от мужа и сына. Через пару лет к дуэту присоединился голос невестки, а ещё через время — детский лепет внука. Говорят, бедная женщина потом долго снилась дяде Жэнь, слёзно умоляя потушить благовония и уверяя, что всё поняла и осознала.
Но это было потом.
* * *
А у Юань Гана тем временем жизнь пошла наперекосяк. Он страшно любил мацзян, да вот беда — последние дни продувал вчистую!
Молодая жена пилила без продыху, сестра вообще отказалась с ним разговаривать и уехала с тёткой на заработки в город.
Все валилось из рук. Находиться дома было тошно, и Юань Ган слонялся по улочкам уезда, пока нос к носу не столкнулся с Жэнь Цзие.
Юань Ган струсил и попытался шмыгнуть в подворотню.
О внезапной смерти Мамы Жэнь он знал. Юань Лань устроила ему грандиозный скандал, обвинив в том, что именно его поганый язык довел женщину до петли. Родители даже ездили к Жэням просить прощения, но самого Юань Гана взять не дерзнули.
Сейчас, вглядываясь в свои неудачи, он всё больше убеждался: это дух покойной над ним измывается!
Эта мысль так крепко засела в его голове, что он передумал прятаться. Вместо этого он выскочил навстречу Жэнь Цзие и брякнулся перед ним на колени, отбивая челом земные поклоны:
— Прости! Прости меня, ради богов!
Чжу Цин и Цзо И как раз выходили из лавки и застали эту картину.
Жэнь Цзие, не желая с ним разговаривать, шагнул в сторону, но Юань Ган вцепился ему в штанину и заорал на всю улицу:
— Я виноват! Я сознаю! Попроси мать, чтобы она от меня отстала!
— Сам ты дух паршивый! — Жэнь Цзие с силой брыкнул ногой, вырываясь, и поспешил к Чжу Цину.
Чжу Цин преградил путь Юань Гану, который пытался поползти следом:
— Раскаиваешься?
— Раскаиваюсь! Золотом клянусь, раскаиваюсь! — запричитал тот.
— Выбери день да сходи на могилу к тётушке Жэнь. Отбей поклоны по-человечески. А то в прошлый раз твой отец пришёл, а тебя рядом не было.
— Схожу! Обязательно схожу! Сегодня же побегу! — тараторил Юань Ган, поспешно убираясь восвояси.
Когда он скрылся за поворотом, Жэнь Цзие нахмурился:
— Брат Чжу... Мама правда за ним ходит?
— Нет, — Чжу Цин протянул ему плитку шоколада. — За ним другой призрак таскается. Старик какой-то, на него смахивает.
— Ага, — подтвердил Цзо И. — И орет на него: «Дрянь непочтительная! Позор рода!» Видать, его собственный дед из преисподней поднялся, чтобы уму-разуму научить.