Цинфэн неловко провел ладонью по лицу. Покрутив головой по сторонам, он взглянул на экраны заклинательного зеркала, откуда доносился жуткий, заставлявший мурашки бегать по коже хохот старухи, и пробормотал:
— Надо же, какова ухмылка судьбы!
Искомого духа так и не обнаружили, зато умудрились наткнуться на его родную мать.
— Смотри и молчи, — обронил Цинли, не сводя глаз с экрана.
Ситуация выходила откровенно анекдотичной, однако Фан Мин с толку не сбился. Ухватившись за ветку, на которой примостилась старуха, он с готовностью взмолился:
— Так вы моя родная бабушка? Бабушка! Я же ваш внук, самый настоящий!
Этот ход оказался до того бесстыдным и наглым, что оставалось только дивиться. Наглость на грани искусства, актерская игра высшей пробы.
Цзо И наклонился к самому уху Чжу Цина и едва слышно шепнул:
— Интересно, есть ли в Мире духов свой шоу-бизнес? Попади Фан Мин туда, ему бы сразу главные роли в театрах давали — талант пропадает.
Чжу Цин лишь едва заметно улыбнулся. Под столом он тихонько накрыл ладонь Цзо И своей и слегка сжал её. Цзо И тут же притих и снова уставился на волшебное зеркало.
Тем временем старуха на экране с хитринкой прищурилась и велела Фан Мину поднять голову. Осмотрев его с ног до головы, она спросила:
— Раз так, выкладывай: как зовут твою мать и из какой она производственной бригады в наших краях?
Фан Мин с тяжелым вздохом примостился рядом на ветке:
— Про родную деревню мать никогда не рассказывала. Лишь когда я донимал её расспросами про отца, обмолвилась, будто тот работал на местной бумажной фабрике. Отчим у меня вроде бы неплохой человек, да только когда пошли младшие братья да сестры, родная кровь ему, понятное дело, оказалась дороже.
Глаза Фан Мина влажно блеснули, голос дрогнул:
— Он меня отродясь не обнимал, никогда не смотрел с теплотой... Но я и на том благодарен: по крайней мере, куском хлеба не попрекал да голодать не заставлял.
Старуха понимающе кивнула:
— И то верно. Отчим — он и есть отчим. Подрастающий парень ест за двоих, а тут ещё и чужая кровь. Раз не выгнал да кормил — уже немалое добро.
— Согласен, — кивнул Фан Мин. — И все равно мне так хотелось узнать, каков мой родной отец... А мать про него молчала как рыба. Заладила только, что он трудился на этой фабрике, назвала имя... да еще прибавила, будто в один день его точно подменили: стал сам не свой, бросил её и знаться больше не захотел. Вот и вся её постоянная песня, а больше ни слова не вытянешь.
Старуха молчала, разглядывая его.
— Бабушка, да я ведь и сам уже мертв, — тише добавил Фан Мин. — Зачем мне духу духа обманывать?
— И то правда, — вздохнула старуха и махнула бестелесной рукой в сторону разрушенных цехов. — Чэн Цзяньго действительно попал на этой фабрике в беду. Как очнулся — будто рассудком повредился. На братьев с сестрами смотрел волком, слова доброго не молвит, да и меня, родную мать, ни во что ставить не замышлял.
— Надо же, точь-в-точь как мать сказывала! — Фан Мин озабоченно нахмурился. — Бабушка, он что же, головой сильно ударился?
— Нет, — старуха качнула головой. Ее изборожденное глубокими морщинами лицо стало суровым и мрачным. — Расскажу — так ведь испугаешься.
— Эх, бабушка, от таких-то слов мне еще жутче становится! — с наигранной дрожью в голосе вымолвил Фан Мин.
Старуха протянула высохшую, костлявую руку и слегка похлопала его по плечу:
— Не бойся, не бойся, бабушка с тобой... Отца твоего недуг одолел не простой. Нечисть его окрутила, призрак пристал...
Как оказалось, в тот далекий год Чэн Цзяньго пришел в себя еще до того, как его успели довезти до больницы. Очнуться-то очнулся, да только нравом стал совсем иным. Внешне вроде тот же человек, а вот взгляд... взгляд сделался чужим, недобрым.
У старухи родилось шестеро детей, но выжили и выросли только трое. Чэн Цзяньго был средним, вторым по счету, однако после смерти старшего брата вся забота о семье легла на его плечи как на старшего.
Время тогда стояло тяжелое, голодное, но Цзяньго рос парнем толковым и работящим. Высокий, сжатый в кулак, он за день на поле вырабатывал не меньше восьми трудодней. Младших брата и сестру буквально на загривке вытащил.
Позже ему посчастливилось устроиться на бойню — по тем временам место крайне доходное, сытное. Семья понемногу стала поднимать голову, но недолго длилась радость: Цзяньго заступился за кого-то, на него донесли, работы он лишился и снова вернулся в деревню гнуть спину на колхозной земле.
А потом на бумажной фабрике начался набор работяг. Цзяньго через старых знакомых сошелся с кем надо и выбил себе место. С той поры весь семейный достаток держался на его горбу: и младшему брату на свадьбу скопил, и сестре учение оплатил.
Вот только о собственной женитьбе даже не заикался.
— Говоришь, внук ты мне, а я ведь не верю, — старуха с печальной ухмылкой посмотрела на Фан Мина. — Знаешь почему?
Фан Мин покачал головой.
— По уши Цзяньго был влюблен в одну девицу. Ради неё готов был хоть в петлю лезть. Жизнь-то он тогда сохранил, да вот работы на бойне лишился и лиха натерпелся предостаточно, пока на бумажную фабрику не пристроился.
— Эх, бабушка! — не сдавался Фан Мин, напыжившись. — Мужчина — народ такой: в сердце может хранить одну, а жить с другой. Одно другому не помеха! Так что я все одно ваш внук.
Эти слова заставили старуху искренне рассмеяться.
— Ладно уж, ладно! За столько лет в этих краях и молодого духа не встретишь. Коли тебе в радость звать меня, старую кочергу, бабушкой — я и не против.
Она вздохнула и устремила взгляд в сгущающуюся тьму:
— Когда с Цзяньго беда приключилась и он очнулся по дороге, на фабрику он не вернулся — пришел прямиком домой. Младший брат только и спросил удивившись, чего это тот среди дня заявился. И знаешь, что Цзяньго ему отрезал?
— И что же?
— «Я хоть и вол пахотный, да и мне передохнуть надо!»
— Так ведь дело говорит! — развел руками Фан Мин. — Весь дом на нем держался! Брат на его деньги женился, а как старший в родную хату ступил — вместо «Брат, ты не голоден?» встречают вопросом «Чего вернулся?». Разве так родных встречают?
Старуха обомлела. По ту сторону экрана Чжу Цин и его спутники тоже призадумались.
— Твоя правда... — криво ухмыльнулась старуха. — Натерпелся он в те годы изрядно. А что я? Одинокая вдова. На тяжелые работы меня не брали: мужики зубы скалят да пошлят, бабы сплетни плетут. Силенок-то у меня кот наплакал, вот Цзяньго и пришлось тянуть всё семейство на горбу.
Вдова...
Фан Мин поджал губы и мягко произнес:
— Это я сужу с сегодняшней колокольни. В ваше-то время обычное дело было: старшие поднимали младших.
— Как бы там ни было, — старуха бесшумно соскользнула с ветки на землю, и Фан Мин тут же спустился следом, — Цзяньго обделили. Я хоть и твердила младшим, мол, почитайте старшего брата, да только к хорошему быстро привыкают. Принимали его заботу как должное. А уж когда Четвертый женился, у того и вовсе спеси прибавилось.
В тот день из-за пустяка в доме вспыхнула ссора. Жена Четвертого была бабой боевой, язвительной. В свое время старуха сама настояла на этом браке — думала, такая бойкая сноха удержит хозяйство в кулаке. Да только сноха переключила свой пыл на домашних.
— Перестал Цзяньго ходить на фабрику. Сложил руки, сядет дома — и палец о палец не ударит. Сор со стола не смахнет, упадет веник — не поднимет.
Добром это закончиться не могло.
Дом превратился в ад. Постоянные крики, брань — только старуха да младшая дочка не лезли в эти скандалы. А соседям только того и надо — ходили вокруг да потешались.
— Делать нечего, решила я разделить хозяйство.
За заслуги перед семьей старый дом отдали Цзяньго. Накоплений в доме водилось всего сто двадцать юаней.
— Я осталась со старшим. Из денег нам досталось восемьдесят юаней, двадцать я отдала Четвертому с женой — у них и свои заначки имелись, — а последние двадцать отложила младшей дочери.
Четвертый с женушкой скандалить не стали. Столько лет сидели на шее у Цзяньго — потребуй больше, люди костями закидают. А так взяли меньше, зато за глаза можно было прикинуться обиженными да выгадать сочувствие.
Строительство — дело затратное. Четвертый с женой и радовались, и локти кусали: с одной стороны, свекровь на шею не села, кормить старуху не надо; с другой — на двадцатку дом не поставишь, пришлось ютиться в мазанке.
— Младшая дочка быстро поняла: Цзяньго ее учебу больше оплачивать не станет. Сдала экзамены, вернулась в деревню да прибилась к городским образованным юношам — у них училась. А те двадцать юаней сберегла себе на приданое и через пару лет счастливо вышла замуж.
Вот и остались они в старом доме вдвоем — старуха да Цзяньго.
— А он всё так же сиднем сидел, словно и не делили мы ничего. Я ведь видела: обида в нем кипит, злоба гложет.
Старуха остановилась на заброшенном перекрестке и ткнула костлявым пальцем в заросший бурьяном пустырь:
— Вот тут он в первый раз ту девчонку и встретил. Влюбился с первого взгляда! Прибежал домой, щеки горят, стал умолять: «Матушка, сходи посватай!».
Да только девица воротила от него нос, а ее родня и подавно слышать ничего не хотела. Что с них взять? Вдова с тремя ртами, перебиваются с хлеба на воду, за душой ни гроша.
— Вернулась я домой, посмотрела на его сияющие надеждой глаза и выврала: мол, опередили нас, посватали её уже.
Не совсем и солгала — за той девкой и впрямь половина округи ухлестывала.
— Да кто бы мог подумать! Проходит полгода, и та красотка сама к Цзяньго приблудилась! Я давай потихоньку расспрашивать да разузнавать. И открылся грех: спуталась она с одним из приезжих образованных юношей. Спуталась до греха, а тот парень аккурат во время работы на поле и Богу душу отдал — несчастный случай.
Старуха покачала головой:
— В их деревне об этой связи только ленивый не шептался. Родня её, конечно, отнекивалась до последнего — поймать-то за руку никто не поймал, видели только, что вместе трутся. И надо же: едва парня в землю закопали, эта девка бежит к моему Цзяньго! У меня от таких новостей аж нутро перевернулось.
Лишь потом выяснилось: брюхатая она была. Вытравливать дитя не хотела — мечтала сохранить семя покойного возлюбленного. Вот и вспомнила про дурачка Цзяньго, который по ней сох.
— Чтобы я согласилась?! Да никогда! Оседлать моего сына, сделать из него рогатого чучела?!
Лицо старухи перекосилось от лютой ненависти, из темного провала на лбу сочилась черная юшка.
— Хитростью решила взять? Так и мы не лыком шиты!
Поводом послужил случай, когда девку родные силой отправили на смотрины к нелюбому мужику. Она же подала знаки Цзяньго, мол, вызволи! Тот прибежал, сцепился с ухажером, завязалась драка — из-за той придури Цзяньго как раз и выгнали с бойни.
Воспользовавшись этим, старуха закатила у себя дома смертельную истерику: с плачем, проклятиями да угрозой лезть в петлю. Она вырвала у Цзяньго заклятие: больше никогда не касаться той девки и на порог к ней не ступать.
— Он-то пообещал... да только девка та вскоре руки на себя наложила, — старуха уставилась на Фан Мина. — Скажи, разве я была не права?
— С чего же она с жизнью рассталась? — спросил Фан Мин.
— А потому что я уперлась рогом: не будет этой дряни в моем доме! Их семейка тогда распустила сплетню, будто Цзяньго её силой распустил руки, потому они и согласились отдавать её замуж, а мы, дескать, в последний миг пошли на попятную.
— Я всю жизнь честно прожила! Овдовела, одна троих на ноги подняла, грязи к себе не припустила! А они решили мое имя в помоях извалять? — старуха злобно оскалилась. — Ну уж нет, не на ту напали!
— Когда соседи приставали: «Такая девка славная, чего же ты не берешь?», я прямо в глаза им и отрезала: «В брюхе у нее чужой приплод! Не думайте, что раз мы люди тихие, так нам можно чужой грех на шею вешать!».
Эти слова обухом ударили по её родне. По округе поползли слухи, соседи стали пристальнее приглядываться к девице — тут-то животик и заподозрили. Не вынесла позора, дуреха, и удавилась.
— К нам с претензиями не сунулись — побоялись. Я им сразу заявила: если катите бочку, давайте вскроем ей брюхо да посмотрим, есть там чрево или нет! Жестоко вышло, да только нечего было свой яд на мою семью выливать!
Старуха поплыла дальше по тропе.
— Только с той поры Цзяньго отошел от меня. Словно чужой стал. На бумажную фабрику уехал и домой наведывался от силы пару раз в год. Вот почему, когда мы разделяли дом и он стал сиднем сидеть, я слова ему не вымолвила — пускай. Пока я жива, куском хлеба его обделять не стану.
— Думали, он вам мстит?
— Поначалу — да, — старуха резко остановилась и обернулась. — Но со временем я стала замечать за ним всякие мелочи. Привычки, повадки — всё не то! Чем дальше, тем меньше он старался притворяться. А я делала вид, будто привыкла к его новому нраву.
В тайне же от всех старуха разыскала знающего мастера. Прокралась к нему оврагами, попросила погадать. И вывел мастер чистую воду: сын её давным-давно испустил дух, а в его теле поселился свирепый, мстительный злой дух!
— Да только я его не испугалась! — старуха похлопала себя по лбу. — Сцепилась с ним насмерть. Заставила при всем селе упасть на колени и клятву дать, что матери больше пальцем не тронет да на работу пойдет. И мне было плевать, что он там за спиной шепчет. Видеть его бессильную злобу на людях — вот для меня была настоящая отрада!
А потом ей приснился родной сын.
Он плакал во сне, говорил, как ему больно, и умолял матушку спасти его из уз.
Сердце старухи разрывалось от тоски и жалости. Посреди ночи она взяла тяжелый молоток и прокралась к постели твари, намереваясь размозжить ей череп. Да только злой дух проснулся раньше... Вырвал молоток и одним ударом уложил старуху насмерть.
После смерти ее душа, отравленная лютой обидой и нерастраченной материнской болью, не могла покинуть землю. И только когда злой дух соизволил оставить тело ее сына, старуха наконец смогла увидеть дух своего измученного, невинного ребенка.