— Что?..
Бай Ши и Чжу Цин в изумлении замерли.
Бай Ши даже ахнул от неожиданности. Выскочив во двор, он уставился на дальнюю гору, о которой говорила старуха: над самой её вершиной густели мрачные тучи, будто вот-вот разразится гроза. При этом здесь, у подножия, небо оставалось чистым и ясным.
— Бабушка Ху, не торопитесь, расскажите всё по порядку, — попросил Чжу Цин.
Запах этого лютого призрака Чжу Цин уловил ещё пару месяцев назад. Он тогда ещё обмолвился Цзо И, что поблизости бродит запредельно мощный злой дух. Чжу Цин даже не дерзнул отправить мелких неупокоенных духов на разведку: если монстр впадёт в неистовство и сожрёт посланников, те навеки лишатся шанса на перерождение, а такое святотатство осядет тяжёлым грехом на собственной душе.
Бай Ши поторопился вернуться в дом и уселся рядом с Чжу Цином, не сводя со старухи горящих от любопытства глаз:
— Бабушка Ху, так вы с самого начала знали, что злой дух затаился на задней горе?
Старуха виновато опустила взгляд и под пристальными взорами юношей кивнула:
— Чувствовала, да. Где-то с год назад началось. Я ведь не обладаю таким даром, как Чжу Цин, чутья на запахи у меня нет... Она просто стала приходить ко мне во снах. Чтобы проверить свои догадки, в праздник Цинмин я сходила к ней на могилу, помянула. И в ту же ночь она снова явилась во сне. Тогда-то я и поняла: она вернулась.
Опираясь на клюку, бабушка Ху тяжело поднялась и подошла к старинному вязовому сундуку возле кровати. Откинув крышку, она достала оттуда заколку-цветок — ветхую, сшитую из старых обрезков ткани. Цвет давно поблек, а от времени вещь и вовсе превратилась в невзрачную тряпицу.
Старуха медленно вернулась на место и опустилась на стул. Поглаживая поблекшую ткань, она ласково произнесла:
— Это её подарок. Имя у неё было красивое — Симэй...
Симэй была круглолицей девчушкой. В молодости они с бабушкой Ху дружили так, что водой не прольёшь — вместе выросли, делили всё пополам. У Симэй было четыре старших брата и сестра. Младшая в семье, она работала неустанно и была самой расторопной, но родня её ни во что не ставила.
А всё из-за недуга: Симэй страдала приступами.
— В наши дни это называют эпилепсией, — бабушка Ху покачала головой, указав на свои губы. — Первый припадок случился прямо у меня на глазах. Как же я тогда перепугалась!
Симэй тогда исполнилось всего двенадцать.
Девчушка рухнула на землю, забилась в судорогах, изо рта пошла пена. Испуганная подружка даже прикоснуться к ней боялась, лишь ревела в три ручья, пока работавшие неподалёку взрослые не прибежали на шум. К тому моменту судороги утихли, но Симэй лежала без чувств. Её унесли домой.
— В те годы работали артелью, ели в общей столовой, дома печь топить запрещалось. Даже горячей воды было не достать. Симэй лежала вся в холодном поту, а её родные, узнав про падучую... Эх, смотреть на их лица и слушать их речи мне, чужому ребёнку, и то жутко было.
Отец Симэй тут же задал жене трёпку: мол, с чего бы здоровой девке бесноваться? Определённо мать виновата, от неё дурная кровь пошла. Затем призадумались незамужняя пятая сестра и четвёртый брат. Беспокоились они вовсе не о больной девочке, а о собственном будущем.
— Кому охота брать в дом невесту или отдавать дочь в семью, где растёт умалишённая? Вдруг и у них та же дрянь в крови сидит? Кто ж согласится с ними родниться?
Люди верили, что падучая передаётся из поколения в поколение.
Очнувшись, Симэй ничего не помнила о припадке. Но брезгливые, полные отвращения взгляды родных ранили её в самое сердце. Чтобы не портила жизнь старшим, родителям хватило духу сбыть двенадцатилетнюю девчонку с рук — её отдали замуж за старого крестьянина из дальних гор.
Бай Ши аж вспыхнул от возмущения:
— Двенадцать лет! Она же совсем дитя была!
— Вот именно. Совсем малютка, а её сбыли сорокалетнему мужику. Узнав об этом, я тряслась от гнева и обиды. Но проститься мы не успели — её услали той же ночью.
Глаза бабушки Ху покраснели от слёз. Вспоминать о судьбе подруги было больно. Каково это — быть отвергнутой родными людьми?
— В следующий раз мы встретились только через три года. И, признаться, я её даже не узнала.
Оказалось, в том горном селении Симэй повезло: мужик не зверюгой оказался, а сострадательным человеком. Сжалившись над девчушкой, он удочерил её, а односельчанам объявил, что взял сироту на воспитание. Про женитьбу он и думать забыл, повторяя, что ему дочки за глаза хватит.
В родной деревне про это никто не ведал. Годы шли, Симэй не появлялась, и односельчане лишь со вздохом качали головами: мол, не иначе как сжили со свету бедняжку.
Родственникам Симэй до этих слухов дела не было. За три года четвёртый брат благополучно женился, а пятая сестра вышла за приличного человека. О младшей никто и не вспоминал, словно шестого ребёнка в семье никогда и не рождалось.
Кто бы мог подумать, что через три года Симэй вернётся!
Она расцвела, округлилась, а когда улыбалась, на щеках появлялись очаровательные ямочки.
Первым делом Симэй прибежала к подруге. Когда бабушка Ху обомлела, не признав её, Симэй шутливо пожурила её: «Надо же, быстро ты меня забыла!»
Слова звучали весело, но бабушке Ху стало так горько, что она расплакалась. Глядя на неё, разрыдалась и Симэй.
Она рассказала, что живёт в тепле и сытости, а приёмный отец уже собирает ей приданое и кличет сватов, чтобы пристроить в хорошую семью, когда подрастёт. Рассказывая это, девчушка смущённо краснела и светилась надеждой.
Вернулась она в деревню не ради родителей, а ради старухи-бабушки, которая когда-то души в ней не чаяла. Старуха под старость впала в беспамятство, и её забрал к себе третий дядя, поскольку родители Симэй отказались кормить бесполезный рот.
Симэй пришла в дом дяди навестить бабушку. Но раз уж она появилась в деревне, скрыть это от семьи было невозможно.
Скрепя сердце, родичи позвали её на обед — ради приличия. Заметив, что дочка больше не похожа на заморыша и живёт в достатке, они мгновенно сменили гнев на милость. Если раньше от неё мечтали избавиться, то теперь окружили показным теплом. Стали плакаться на нужду, божась, будто не навещали её лишь потому, что ртов много, а зерна впритык.
А затем начали исподволь выспрашивать про пожитки приёмного отца, намекая, не пора ли подогнать родному дому немного провизии.
Симэй, разумеется, отказала.
Она прибежала плакаться к подруге. Однако мать насквозь видела характер дочери. Узнав, что тот мужчина растит её как родную, она завела песню: мол, ты теперь дочь двух семей, но наша кровь роднее, знай, к кому прислониться. А потом и вовсе выдумала байку: якобы отдали её не со зла, а по совету прорицателя! Дескать, знахарь посчитал гороскоп того человека и сказал, что рядом с ним болезнь отступит.
— Перепуганная Симэй обмолвилась, что за три года ни одного припадка не было, и мать тут же вцепилась в это! Бедная девчонка и не поняла подвоха, всему поверила!
Бабушка Ху тяжело вздохнула:
— Я ведь тоже тогда совсем молодой была. А мать её не ограничилась разговорами — на следующий день растрезвонила эту сказку по всему селу. И ведь все поверили! Люди думали: «Ну не может же мать родное дитя ни за что отдать!»
Заметив, как насупились Чжу Цин и Бай Ши, старуха с грустью добавила:
— В те времена люди жили иначе, чем сейчас. Законы сыновнего долга довлели над каждым. Слово «почтительность» способно было заживо похоронить человека. Я видела немало судеб, сломанных этим невидимым ярмом.
Симэй поверила матери. А когда приёмный отец пришёл забрать её домой, родители утянули его в сторонку для тайного разговора.
— Лишь потом Симэй узнала, что они умолили старика поддакунуть их лжи — якобы ради мира между семьями. Приёмный отец был человеком простым и добрым, рассудил, что всё делается во благо дитяти. Когда Симэй дома принялась допытываться, он подтвердил их слова, и у бедняжки не осталось ни капли сомнений.