Цзо И распахнул перед Чжу Цином переднюю дверцу автомобиля. Тот пригнулся и аккуратно скользнул на сиденье. Захлопнув дверцу с привычной заботой, Цзо И поправил зонт и с легким прищуром взглянул на замершего неподалеку Бай Ши.
— Ну что, мелюзга, садись сам, не барин, — усмехнулся он.
Бай Ши едва заметно дернул бровью, изо всех сил стараясь сохранить обладание:
— Я в курсе.
— Мое дело предложить, — Цзо И пожал плечами и направился к водительскому месту. — Моя рука открывает двери только для одного человека.
Бай Ши смерил зонт тяжелым взглядом, глубоко вздохнул и с досадой запрыгнул на заднее сиденье, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало.
Вода за окном шумела вовсю, поэтому Чжу Цин ничего не заметил. А вот Цзо И, прекрасно все услышавший, даже не подумал сердиться. Вместо этого он врубил на полную жизнерадостную песню «Праздничный день».
Бай Ши едва удерживал желание пробить этой жизнерадостной голове крышу.
Самым ужасным было то, что трек крутился по кругу всю дорогу. У Бай Ши уже уши закладывало от несмолкающих фанфар, а Чжу Цин под этот мотив благополучно заснул.
Больше соперники не обронили ни слова. Бай Ши прислонился к стеклу и через зеркало заднего вида разглядывал спящего Чжу Цина — взгляд его отмяк и наполнился нежностью.
Он смотрел и смотрел, как вдруг чья-то изящная рука с медицинским буклетом безапелляционно опустилась Чжу Цину прямо на лицо.
Бай Ши опешил.
Чжу Цин тоже проснулся от этого нелепого жеста. Сняв с лица бумажку, он скользнул по ней взглядом: рекламка мужской клиники, специализирующейся на деликатных проблемах, которую на въезде в город обычно раздавали старики.
— И зачем ты мне это на лицо уложил? — с укором спросил Чжу Цин, повернувшись к Цзо И.
Тот невозмутимо прокашлялся:
— Что под руку попалось, то и положил. Не принимай близко к сердцу, больше не повторится.
— Ого, — подался вперед Бай Ши, уставившись на рекламку в руках Чжу Цина с ехидной ухмылкой. — Брат И хранит у себя такие буклетики? Неужто...
Его взгляд выразительно скользнул ниже пояса водителя.
Цзо И сжал челюсти так, что желваки заходили:
— У меня там все в полном порядке!
Чжу Цин лишь качнул головой, аккуратно сложил рекламку и отложил в сторону.
— Сиди ровно и не забудь пристегнуться, — оборвал он перепалку, оглянувшись на Бай Ши.
Тот мгновенно подтянулся, послушно щелкнув замком ремня. Спустя пару минут машина уже въезжала в его родную деревню.
— Где живет старушка? — спросил Цзо И, не снижая скорости.
Дорога в этой деревне была ни хороша, ни плоха — обычная проселочная грунтовка.
— Налево, а потом прямо. Третий двухэтажный дом, — отрывисто отозвался Бай Ши, не поднимая глаз.
Цзо И повернул по указанию и остановился у дома так, чтобы не загораживать проезд. Чжу Цин потянулся к ручке двери, но Цзо И придерживал его за плечо:
— Подожди меня.
Он первым выскочил наружу, распахнул зонт и только потом открыл дверь со стороны пассажира:
— Осторожно, скользко.
Ливень припустил с новой силой. Чжу Цин наклонил голову и шагнул под большой купол.
Бай Ши, сжимая в кулаке свой собственный зонт, стоял неподалеку с мрачным видом. Цзо И окинул его укрытие беглым взглядом и с легким смешком заметил:
— Экая домина, а под ней — никого. Не одиноко так шагать?
— Что ты опять начинаешь, — вздохнул Чжу Цин.
Бай Ши сделал вид, что его это не задело:
— Пустяки. Уверен, Брат И ляпнул это без злого умысла.
«... Язва проклятая», — мысленно сплюнул Цзо И, поражаясь этой показной кротости.
— Бай Ши!
Мужчина среднего возраста, сидевший под навесом крыльца с сигаретой, поднялся им навстречу. Увидев за его спиной Чжу Цина и Цзо И, он облегченно вздохнул: значит, уговорил.
— Господин Чжу, — с уважением обратился он к мастеру. — Извините, что вытащили вас в такую мокроту.
— Ничего страшного, — Чжу Цин кивнул в сторону дома. — Где бабушка?
— Внутри, — мужчина торопливо увлек его за собой вглубь коридора. — Тетушка лежит в самой дальней комнатушке.
Бай Ши на ходу спросил:
— Остальные так и не приехали?
Мужчина с досадой отмахнулся:
— Да какое там! Каждый твердит, что завален делами, а на деле просто возвращаться не хотят.
Цзо И вопросительно взглянул на Чжу Цина. Тот мягко улыбнулся ему:
— Подожди меня снаружи.
— Хорошо, — кивнул Цзо И.
Бай Ши прошёл в дом вслед за Чжу Цином. Мужчина же с готовностью предложил Цзо И устроиться на веранде и выпить чаю.
Комнатушка оказалась крошечной и доверху заваленной всяким хламом. Посреди этого убожества стояла узкая кровать, на которой лежала старуха лет восьмидесяти. Ее лицо потемнело, покрывшись пепельной бледностью, а мутные, неживые глаза медленно повернулись на звук открывающейся двери.
Чжу Цин взглянул на нее и сразу узнал.
— Бабушка Сун.
При жизни наставника эта женщина часто приходила в их дом. Каждый раз она просила закрыться с мастером наедине, так что Чжу Цин запомнил ее очень хорошо.
Старушка тоже узнала его. Ее дыхание со свистом участилось, она судорожно протянула к нему высохшую руку. Чжу Цин подошел и присел на край кровати:
— Я слушаю вас.
Он не стал брать ее за руку. Бабушка Сун перевела взгляд на Бай Ши, и тот, все поняв без слов, тихо сказал Чжу Цину:
— Если что-нибудь понадобится, позови.
Чжу Цин кивнул. Выйдя, Бай Ши не стал захлопывать дверь до конца, оставив узкую щель, и встал неподалеку.
Старуха не сводила с Чжу Цина цепкого взгляда. Наконец ее рука бессильно упала на одеяло.
— Давно я тебя не видела... Ты совсем другой стал.
— Да? — Чжу Цин касательной ладонью провел по щеке. — А я и не заметил.
— Нет, — Бабушка Сун тяжело вздохнула и покачала головой. — В твоих глазах появился свет, дитя.
Чжу Цин мягко улыбнулся:
— Значит, и правда изменился. Бабушка Сун, вы успокойтесь и набирайтесь сил.
— Не жилец я больше, — она скривила сухие губы и впилась в него умоляющим взглядом. — Я только одно хочу знать... Испустила я свой грех? Выкупила?
Чжу Цин с недоумением посмотрел на нее:
— Почему вы спрашиваете о грехе?
— Ты... ты разве не видишь, кто стоит у меня за спиной?! — ее глаза расширились от ужаса.
— Никого нет, — Чжу Цин качнул головой и осмотрел углы. — В этой комнате пусто. Однако... — его взгляд снова замер на старухе, — от вас тянет тяжелым духом крови.
Свет в глазах Бабушки Сун окончательно угас, но губы ее тронула горькая усмешка.
— А ведь в молодости я была ух какая...
Она немного училась грамоте, поэтому в свое время ее поставили учетчицей трудодней, а когда началась политика ограничения рождаемости, перевели в дружину по контролю.
Ее задачей было выслеживать тех, кто утаивал беременность. Члены дружины приходили в дома, вели беседы, заставляли платить неподъемные штрафы, отправляли на аборты или принудительно ставили спирали.
Тогда Бабушке Сун казалось, что она делает важное государственное дело. На тех, кто прятался и пытался сохранить ребенка, она смотрела свысока.
— Я уж и не вспомню, скольких младенцев лишила жизни. Знала только, что эти бабы нас ненавидят. Прошли годы, мы все постарели, а они до сих пор со мной не разговаривают. И я не обижаюсь... Не имею права.
Вскорости женился ее старший сын, и невестка быстро понесла. Но молодая оказалась неразумной. Соседи как-то забили дикого зверя, а невестка, завистливая до мяса, увязалась за ними, едва увидела добычу. Соседи позвали из вежливости — она и зашла.
Наелась досыта.
— А у соседки Чуньхуа подол был всего на месяц больше, — Бабушка Сун утерла край глаза. — Когда у той начались схватки, свекровь Чуньхуа прибежала ко мне за помощью.
В те времена в больницы не ездили — рожали дома, чтобы сберезить медяк-другой.
И Чуньхуа родила... мальчика с изувеченной ручкой. Бабушка Сун тогда так и обомлела, лицо у нее стало чернее, чем у свекрови той роженицы.
Она в ужасе бросила тот дом и прибежала к себе. На пороге стояла ее собственная невестка, держась за живот, и с испугом допытывалась, как там Чуньхуа.
Бабушка Сун молча и сурово вымыла руки в тазу:
— Не спрашивай даже. Беда да и только!
Невестка изменилась в лице и, не слушая свекровь, вместе с мужем кинулась к соседям. Но вскоре сын привел её обратно под руки.
— Заходила в дом?! — грозно гаркнула Бабушка Сун.
Сын покачал головой, но голос его дрожал:
— Говорят, все из-за того дикого мяса...
— Да разве ж такое едят?! — нахмурилась старуха. — Беременным от дичины одно лихо, ребенок калекой родится...
Она не успела договорить: невестка, хватаясь за живот, сползла на пол без чувств.
— Только тогда сын признался, что и моя невестка попробовала ту стервозину. У меня аж печень от злости зашлася, — Бабушка Сун сжала сухие пальцы. — Когда она очнулась, я оттаскала её на чем свет стоит. Но внутри все сжималось от страха: хоть бы пронесло, хоть бы младенчик был цел...
Но невестка от страха совсем потеряла голову, оступилась на ровном месте и тяжело упала. Начались преждевременные роды.
Бабушка Сун принимала ребенка дрожащими руками. Но когда показалась головка, старуха вскрикнула от ужаса: ухо... вся боковина крошечной головы была смята и скручена, словно полураспустившийся уродливый цветок.
Это выглядело слишком жутко.
— Я совершенно потеряла разум. В голове билась только одна мысль: не дай бог... он выйдет на свет.
Это был бы позор на весь род. Всю жизнь люди тыкали бы пальцами в их дом.
И тогда она... затолкала головку младенца обратно в лоно.
Слушая ее, Чжу Цин нахмурился:
— Это же верная смерть для обоих.
— Да... — Бабушка Сун зашлась сухим кашлем, глаза ее налились слезами. — Я ужаснулась, когда опомнилась, но было поздно. Дикий крик невестки и эта головка, ушедшая обратно... Я сама сделала это. Своими руками.
Ребенок задохнулся внутри. У невестки началось страшное кровотечение. Сын на руках мчал ее в волостную больницу, но врачи лишь спасли ей жизнь, приговорив к пожизненному бесплодию.
Узнав от жены правду, старший сын отрекся от матери.
Он забрал жену и уехал на заработки. С тех пор он возвращался домой один и ненадолго. Когда младшие сыновья решили строить новый дом, старший просто прислал свою долю денег, не сказав ни слова.
— Я была виновата. Я пошла к твоему наставнику, просила научить, как искупить этот грех. Он дал мне совет, и я строго исполняла его тридцать лет. Теперь я умираю. Скажи мне, Чжу Цин... тот ребенок, он хоть немного простил меня?
В комнатке установилось тяжелое, давящее безмолвие, нарушаемое лишь хриплым дыханием угасающей женщины.
Чжу Цин медленно опустил веки:
— Бабушка Сун, сейчас рядом с вами ничего нет. Но когда я был совсем ребенком и впервые увидел вас... я помню.
Тогда на ее плечах сидел синюшный, скрюченный младенческий дух, с нечеловеческой ненавистью взиравший на мир.
Старуха затрепетала губами:
— Значит... он простил?
— Возможно.
— Возможно... — Бабушка Сун закрыла глаза. — В этой жизни я не смогла расплатиться. В следующей — хоть кобылой, хоть коровой стану, а долг отдам. И перед его матерью тоже... Я знаю, она ненавидит меня всю жизнь, и поделом. Чжу Цин, позови моего племянника.
Ей оставалось сказать последние слова.
За эти годы не только старший, но и остальные сыновья с невестками постепенно отвернулись от нее, забыв дорогу к материнскому порогу.
Наверное, это и было ее главное наказание.