С тех пор Симэй продолжала жить с приёмным отцом, но её отношения с родным домом постепенно наладились. В разгар полевых работ отец с дочерью часто ходили помогать той семье.
А вот из дома Ван на подмогу никто так и не пришёл. Зато каждую осень, собрав урожай, мать Симэй заявлялась к ним в гости вместе с пятью или шестью внуками — «навестить» дочь.
К слову, на второй год после того, как Симэй отдали в приёмную семью, с общей столовой в деревне было покончено. Хотя все по-прежнему трудились на общих полях, готовили уже по домам.
Зерно распределяли раз в год по заработанным трудодням.
— Зерно тогда было дороже жизни. Собранного за год едва хватало, чтобы не протянуть ноги, — даже если мешать злаки с кукурузой, бататом да сорной травой.
А из дома Ван прибегала целая орава прожорливых мальчишек. Работая вдвоём с отцом, Симэй получала не так уж много, и принесённых ими заготовок — пусть даже самого грубого зёрнышка — едва хватало на несколько дней.
Глядя на эти визиты, деревенские постепенно поверили запевке семьи Ван: мол, отдали девчонку только ради лечения, да и не в жёны, а в дочки.
Теперь у Симэй появилось двое родителей, две семьи о ней пекутся — разве не благодать?
— Я смотрела, как она улыбается всё чаще, и сердце радовалось. Думала: хоть бы так было всегда…
Бабушка Ху крепче сжала в кулаке тканевый цветок.
Счастливая пора Симэй пролилась всего два года. Когда ей исполнилось семнадцать, приёмный отец тяжело занемог.
— Кровью харкал! Туберкулёз подхватил! — с тяжким вздохом произнесла старуха.
Симэй гнула спину на полях днём, а ночи проводила у постели больного. На глазах высыхала, таяла с каждым днём.
Проведав об этом, семейство Ван прислало в дом старшего внука. Заявили, будто отправляют парня помогать по хозяйству, чтобы Симэй спокойно работала на поле.
Девчонка растрогалась до слёз — чистая, доверчивая душа. Отдала парню ключи от сундука с зерном, а сама уходила на рассвете, едва развиднеется. Обед — сухой пампушкой из кукурузной муки, захваченной из дома, подавится на бегу и снова за работу.
Ей хотелось заработать побольше трудодней: глядишь, и зерна дадут больше, а если выбьется в передовики, так ещё и премию выпишут.
На эти деньги она надеялась купить отцу настоящие лекарства. Пока же приходилось поить его отварами из трав, что сама собирала в горах.
— Но со временем Симэй стала замечать: отец не поправляется, а чахнет на глазах. Сперва сваливала всё на болезнь. Но однажды у неё раньше времени начались женские дни, она прибежала домой переодеться — и застала этого мерзавца, старшего внука Ван, за побоями!
Тот тупо забивал беспомощного старика кулаками, сыпал бранью и насильно заливал ему в горло воду. Твердил, мол, всё равно подыхает, зачем на него зерно переводить, хватит и водицы.
Отец и без того едва дышал, а от такой экзекуции его снова вырвало сгустками крови.
Симэй от ярости едва не лишилась рассудка. Схватив стоявшее у двери коромысло, она со всей дури кинулась на выродка и выгнала его вон.
Взглянув на полуживого отца, девчонка зарылась лицом в его одежду и зарыдала. Лишь когда она принялась переодевать его в чистое, до неё дошло, что вытворяла эта тварь!
На старике живого места не осталось: иссушенные руки были сплошь покрыты синяками да кровавыми ссадинами.
— Симэй и корила себя, и ненавидела их страшной ненавистью. Хлынула к сундуку, чтобы сварить отцу густой каши, а там не то что зерна — ни одного мешка не осталось! Всё подчистую этот скот перетаскал к себе в дом.
Оказалось, родня отправила внучка с одной целью — обобрать их до нитки.
Симэй попросила соседей присмотреть за больным, а сама под покровом ночи отправилась в родную деревню. Она была не глупа: в дом не пошла, затаилась у поленницы и принялась слушать, о чём говорят внутри.
Её родная мать поносила дочь на чём свет стоит — мол, дрянь эдакая, ради чужого человека посмела замахнуться коромыслом на родного племянника! Отец, братья и невестки дружно поддакивали, клеймя Симэй неблагодарной тварью.
В ту ночь её сердце окончательно превратилось в ледышку.
Симэй так и просидела в дровах, пока вся семья не улеглась спать. Едва всё затихло, она прошмыгнула на кухню. Она слишком хорошо знала привычки матери: та любила прятать припасы, но никогда не держала всё в спальне.
Один из тайников находился прямо под поленницей на кухне. Прикрытое каменными плитами, под которыми лежал деревянный щит, оно скрывало запасы зерна.
Симэй пришла подготовленной: наполняла плетёную корзину за корзиной и уносила к себе, после чего тщательно возвращала камни на место.
Когда она вернулась домой, уже рассвело.
Шла ранняя весна, до нового распределения зерна оставалось много времени. Пока в комнатах семьи Ван не закончатся припасы, на кухню никто не заглянет, так что Симэй не опасалась погони.
Она наварила отцу густой каши, а часть зерна продала на базаре и купила настоящих снадобий.
Старик пытался отговорить её: мол, не трать последние гроши, оставь себе, тебе ещё жить да жить.
Но Симэй и слушать ничего не хотела. У неё разрывалось сердце.
— Если вы умрёте, мне тоже незачем жить на этом свете.
Эти слова так встряхнули старика, что он пошёл на поправку. Находил в себе силы выходить во двор, греться на солнышке. Пусть оставался худым как щепа, но на лице всё чаще появлялась улыбка.
Вскоре после осенней уборки мать Симэй объявилась снова. На сей раз она притащила второго внука.
— Старший-то твой племянник по глупости оплошал, вот ты его и прогнала. А мы только освободились, сразу прибежали проведать. Пусть теперь второй за домом присмотрит.
Симэй с ледяным лицом указала им на ворота.
Как бы мать ни орала на всю улицу, какие бы проклятия ни слала, девчонка не открыла замка. И отцу строго-настрого запретила верить их посулам, напомнив, кто выгреб из сундуков всё до последнего зёрнышка.
Старик тоже души не чаял в дочери и готов был защищать её до последнего. Только благодаря этому он и держался на белом свете.
Симэй окончательно порвала со своей кровной семьёй.
Но те не намерены были выпускать добычу из рук. Едва Симэй ушла на работу, старший со вторым внуком выбили дверь, заперли старика в комнате и вынесли остатки зерна.
Вернувшись, Симэй нашла отца без чувств и долго рыдала, обнимая его иссохшее тело.
Деревенские знали, как жестоко семья Ван глумится над бедняками.
— Старосты обоих деревень собрались вместе, высказали Ван всё в глаза. Да толку-то? Те стояли на своём: Симэй — наша дочь, с какой стати ей жалеть зерна для родни?
Бабушка Ху тяжело вздохнула:
— Так и отжали всё подчистую.
Симэй попробовала снова выкрасть своё зерно. Но едва успела принести малую часть, как к ней во двор ворвалась орда Ван.
— Они требовали отдать всё назад. Симэй упёрлась. И тогда эти ироды закрыли ворота изнутри, привязали старика к столбу навеса и заявили: либо отдаёшь зерно, либо мы забиваем твоего отца до смерти.
А старик бы и пары ударов не выдержал — все это прекрасно понимали.
На счастье, шумок услышали соседи. Набежала полудеревня, вышибли ворота и встали стеной против семьи Ван.
— А те опять за своё: Симэй — наша кровь, да и старик сам дышит на ладан, оттого и велел забрать девку. Симэй пыталась спорить, да разве перекричишь эту ораву? И тогда, доведённая до отчаяния…
Симэй схватила топор для рубки дров и одним махом отрубила себе два пальца на правой руке.
Кровавая жертва, чтобы навсегда отречься от родни.
Видно, эта лютая решимость так перепугала выродков, что они убрались восвояси, поджав хвосты.
Приёмный отец подгреб эти пальцы к себе и зарыдал в голос, словно дитя.
— Узнав обо всём, я помчалась в горы искать её. Господи, как она исхудала… На правой руке всего три пальца остались, обрубки замотаны грязным тряпьём, а она всё равно гнёт спину на поле.
Бабушка Ху прожила у Симэй несколько дней. Принесла своё зерно, помогала собирать дикоросы в лесу и ходила вместе с ней на работу.
— Вот этот тканевый цветок она мне тогда и скрутила. Один себе оставила, другой мне отдала.
Когда пришла пора прощаться, у бабушки Ху было очень неспокойно на душе.
— Мы стояли по разные стороны холма и смотрели друг на друга. Ноги словно к земле приросли, шаг сделать не могли — чувствовала я, что если сейчас не нагляжусь, больше никогда её не увижу.
Предчувствие не обмануло старуху. Эта встреча стала последней.
Через две недели после отъезда бабушки Ху приёмный отец Симэй скончался.
Девочка осталась совсем одна.
И тут снова выныгнула семья Ван. Что там произошло на самом деле, Ху не знала. В округе шептались, будто Симэй силой увезли в какую-то дальнюю деревню и отдали в чужой дом, а спустя короткое время пришла весть о её смерти.
Бабушка Ху выплакала все глаза, но так и не смогла узнать, куда именно сбыли бедняжку.
Она собралась с духом и пошла к Ван, но мать Симэй выгнала её со двора с бранью, заявив, что девка им давно чужая.
— Симэй так и осталась семнадцатилетней. А я вон уж какой старухой стала, — бабушка Ху утерла слезу кончиком платка. — За все эти годы она мне ни разу не приснилась. И только прошлым летом явилась во сне.
В том сне Симэй выглядела точно так же, как в день их расставания.
Худенькая, бледная — кожа словно из воска.
Она молчала. Просто сидела рядом с Ху под деревьями у опушки, где они играли в детстве, и смотрела на далёкие поля. Ветерок касался их лиц, и бабушка Ху не смела нарушить эту тишину ни единым словом.
— С тех пор каждый раз во сне мы сидим под теми деревьями. Я всем нутром чую её боль, её лютую обиду и то, как сильно она не хочет меня отпускать.
— А как вы узнали, где находится её могила? — тихо спросил Бай Ши.
Бабушка Ху вздохнула и перевела взгляд с Чжу Цина на Бай Ши:
— Да я и сама не знала. Мне этот второй внук из семьи Ван проговорился.
— Второй внук? Так они что, до сих пор живы? — удивился Бай Ши.
— Все живы, кроме её родителей. И братья, и невестки, и сёстры. Старший-то брат давно отнялся, говорить не может, а всё коптит небо.
Говорят, беда не берёт лихих людей — вот уж поистине про них сказано.
— Мне признался второй внук — тот самый Второй внук Ван. Прошлым летом он работал на стройке, оступился, сорвался и смахнул себе руку. И ровно те самые два пальца оторвало, что Симэй себе отрубила!
Тот внук давно стал взрослым мужиком, но события детства помнил отлично.
— Шёл он мимо моего дома, я глянула на его калеку-руку — вылитая Симэй! Ну и не удержалась, ляпнула ему вслед.
Кара небесная! Вы тогда заставили девчонку кровью истечь, а теперь с тебя сдёрнули за то же самое место!
Второй внук аж посерел от страха.
— Он сбегал на могилу Симэй, покаяться решил. Вернулся сам не свой, а меня встретил — чуть в штаны не наложил от ужаса. Они же знали, как мы с Симэй дружили.
Парень прямо у моих ног на колени рухнул, зубами стучит и шепчет, что видел Симэй прямо у надгробия!
Бабушка Ху выудила из него место захоронения и только потом отправилась в путь.
— За дальним хребтом, — старуха ткнула пальцем в сторону гор. — На той стороне, в деревне. Видно, туда её тогда и сбагрили, там она и сгинула.
— Я хотела подробнее расспросить, да сил уже нет, — бабушка Ху постучала по своим высохшим коленям. — Поднялась на холм её навестить — едва назад сползла. Чжу Цин, Бай Ши, она при жизни натерпелась, а явилась лишь спустя столько лет… Не скажу, что у неё нет обиды, но лучше бы ей успокоиться да уйти на перерождение.
Не стоит ради кучки гнилых людей губить свою душу и на том свете.
— Бабушка Ху, можно мне одолжить этот тканевый цветок? — спросил Чжу Цин.
Старушка бережно погладила выцветшие лепестки и протянула украшение парню:
— Береги его, сынок. Ткань от времени совсем истлела.
Чжу Цин кивнул, спрятал цветок и вместе с Бай Ши вышел из дома.
— Будь я на месте Симэй, давно бы камня на камне от дома Ван не оставил. Почему она объявилась только сейчас?
Где её носило всё это время?
— Скорее всего, Симэй умерла лютой смертью, — ответил Чжу Цин, усаживаясь за руль. — Став неупокоенным духом, она первым делом пошла мстить не семье Ван, а тем, кто лишил её жизни.
А где она сгинула? В Лицзявани, за горой.
Припарковавшись у дома Бай Ши, Чжу Цин уже собрался сдавать назад, когда парень снова высунулся в окно:
— Брат Цин, когда поедешь в Лицзявань, возьми меня с собой!
Чжу Цин строго посмотрел на него:
— У тебя другое поручение.
— Какое?
— Присматривай за бабушкой Ху. Злой дух может прийти к ней.
* * *
Когда Чжу Цин вернулся в свою деревню, Цзо И уже поджидал его у въезда. Заслышав гул мотора, он рванул навстречу и, распознав свою машину, просиял до ушей.
— Вернулся!
Чжу Цин впустил его в салон:
— На улице жарища, ты чего тут торчишь?
— Прихожу — тебя нет. Старик Чжао сказал, ты уехал с Бай Ши, а на звонки не отвечаешь, — в голосе Цзо И звучала откровенная обида.
— А где Старик Фан и остальные?
— Дома собираются. У Бай Жань нашли беременность, родня требует срочно возвращаться в город.
Цзо И присмотрелся к профилю Чжу Цина:
— Что-то стряслось?
— Ничего неразрешимого, — Чжу Цин коротко пересказал историю Симэй. — Злыми духами просто так не становятся. У всего есть причина. Дело Симэй и простое, и сложное одновременно.
— Неужели на том свете сквозь пальцы смотрят, как неупокоенные среди живых бродят?
— Как тебе сказать… — задумчиво протянул Чжу Цин. — Представь, что ты хозяин этого края. Ты знаешь обо всём, что происходит. И когда видишь, что кто-то дошёл до края гнусности, но избежал людского суда, даже у совести из подвала проснётся сострадание. Прикроешь глаза и сделаешь вид, что ничего не заметил.
Цзо И тихо вздохнул:
— За всё придет расплата.
Поля уже подёрнулись золотом. Месяц-другой — и начнётся жатва. С делом Симэй нужно покончить до сбора урожая, ведь именно осенью начался её кошмар.
Чжу Цин опасался, что к тому времени дух окончательно сорвётся в безумие.
* * *
— Эх, как не хочется уезжать!
Старик Фан с невестой уже упаковали чемоданы. Завтра на рассвете они отправляются в путь, а сегодня вечером устроили прощальный ужин.
Чжу Цин сам встал к плите и накрыл ломящийся от еды стол. Все дружно пили ледяное пиво и уплетали кушанья.
— Мне тоже жаль, — Бай Жань с тоской посмотрела на Чжу Цина. — Уедем — и целый год не увидимся.
— Год пролетит не заметишь, — улыбнулся Чжу Цин. — Вернётесь уже втроём, придётся нам тут детскую кроватку мастерить.
— Я сам сделаю! — гордо заявил Цзо И. Получив недоверчивый взгляд от Фана, он шутливо ткнул того кулаком в плечо: — Чего вылупился? Не веришь?
— Да нет, просто думаю: у тебя же ещё нет крестника?
Чжу Цин и Цзо И переглянулись и синхронно уставились на Бай Жань.
Та с улыбкой погладила живот:
— Сразу два крестных отца! Наш малыш в плюсе.
— Если родится пацан — скинем его вам и рванём путешествовать. А если девчонка — заберём с собой, — мечтал Старик Фан.
— Мечтать не вредно! — Цзо И грохнул перед ним новую бутылку пива. — Не забудь прислать ещё снадобий, когда вернёшься.
Фан посмотрел на Чжу Цина:
— На самом деле, Чжу Цину от них ни холодно ни жарко. Я не вижу у него никаких болячек.
— А Брат И верит, что мне от них лучше.
Под столом Чжу Цин нащупал ладонь Цзо И и с теплотой сжал её, продолжая улыбаться гостям:
— Да и я сам чувствую, что польза есть.
— Ну вас, — фыркнул Старик Фан и переключился на невесту: — Ешь побольше, в следующий раз стряпню Чжу Цина только через год попробуешь.
Бай Жань уплетала за обе щеки.
Утром предстоял ранний подъём, так что после коротких посиделок все разошлись по комнатам.
— Старик Фан уезжает, а ты даже не проводишь его? — тихо спросил Чжу Цин, прислонившись головой к плечу Цзо И.
Тот крутил в руках пальцы Чжу Цина:
— Не люблю эти нежности на дорогах. Не по-мужски это.
Затем вспомнил про дело:
— Ты завтра в Лицзявань собираешься?
— Угу. Жди меня дома, — строго наказал Чжу Цин. — Только не вздумай увязаться следом, а то буду за тебя переживать и отвлекаться.
— Я что, похож на обузу?
Цзо И сжал его в объятиях и прошептал на ухо:
— Я дома бульон из курицы сварю к твоему возвращению.
— Договорились.
Переплетя пальцы, они погрузились в сон.
* * *
На следующий день после завтрака в агроусадьбе Старик Фан с невестой выехали из деревни вместе с Чжу Цином. На развилке их пути разошлись.
Фан глянул в зеркало заднего вида и вздохнул:
— Вот уж не знаю, чем этот паршивец Цзо И заслужил такое счастье — встретить Чжу Цина.
— Это точно, Чжу Цин замечательный, — соглашаясь, Бай Жань погладила живот. — Если наш ребёнок унаследует хоть малую долю его доброты, я буду счастлива.
—…Если Цзо И услышит эти слова, он за тобой с дрыном погонится.
— Кхм, я вообще-то образно!
* * *
Деревня Лицзявань ютилась на горном склоне. Если заезжать с соседнего поселка, можно доехать на машине до середины горы, а дальше — только пешком.
Оставив машину на пятачке, Чжу Цин направился к ближайшему дому.
Это была скромная одноэтажка: пара комнат да пристройка. Во дворе какой-то старик сушил травы.
— Дядюшка, не помешаю? Хотел расспросить кое о чём, — Чжу Цин вытащил блок сигарет и протянул хозяину. — Угощайтесь.
Старик глянул на дорогие сигареты, блеснув жёлтыми зубами:
— Да какое помешаю! Заходи, сынок, садись.
Он вытащил деревянную скамью и пригасил гостя.
Солнце ещё не подлипало, на улице стояла приятная свежесть. Усевшись, Чжу Цин сразу перешёл к делу:
— Лет пятьдесят назад в вашу деревню не приводили молодую девушку? Из семьи Ван Фушаня, что за той горой живет? Шестая дочь.
Старик замер:
— Из семьи Ван Фушаня? Шестая?..
Он поднял руку и показал два согнутых пальца:
— Ты про ту, беспалую?
Чжу Цин кивнул:
— Про неё.
Старик отвёл взгляд и вздохнул:
— Кое-что помню, да только давно это было, из головы выветрилось. Её ж к Ли Хунго пристроили. Сходи к нему, может, выудишь чего. Хотя…
Он с сомнением оглядел Чжу Цина и умолк.
— Говорите, не стесняйтесь.
— Да вряд ли Ли Хунго станет языком трепать. Семья-то с грешком, срам один.
— Ли Хунго — её потомок?
— Да какой потомок! — старик махнул рукой. — Хунго от первой жёнки родился. Мать его при родах и преставилась. А уж потом его два отца… Эх, да у меня дел по горло, давай лучше дорогу к ним покажу.
Чжу Цин прищурился и мгновенно схватил встающего старика за рукав, вперив в него пронзительный взгляд:
— Вы сказали — «два отца»? Что это значит?
Старик от неожиданности вздрогнул, но, встретив этот взгляд, снова опустился на скамью и с тяжелым вздохом заговорил:
— Я тогда сопляком ещё был, но про дела в семье Ли Хунго вся деревня знала. Мать-то его свекровь ещё девчонкой в дом взяла, как сноху-малолетку.
— Выросла девка — оба брата на неё позарились. Нищета у нас тут страшная была, земля скудная, не всякая пойдёт замуж в такие трущобы. Вот и водился грех — одна баба на двух братьев. Только вслух об этом не орали.
— Да только уговор у нас суровый: чьё дитя первым родится, тот брат уступает и уходит со своим отпрыском вон, а баба остаётся второму.
Старик ткнул пальцем в сторону дальнего края деревни:
— Как Хунго родился, родному отцу полагалось забрать пацана и отделиться. Да только баба их померла. Вот и вышло: два мужика одного парня растят. А потом им опять девку привезли — да какую, взрослую уже!
— В ту ночь полудеревни под окнами торчало, — старик смущённо кашлянул, мельком глянув на Чжу Цина. — Я тоже бегал. Девка так визжала — дурно становилось. Я до середины не дослушал, ушёл. А наутро глухня пошла: дескать, девка-то отцу Ли Хунго детородное место отбила напрочь!
Видя, как темнеет лицо Чжу Цина, старик предпочёл умять подробности:
— Ну а через полмесяца девка и преставилась.