Четвёртый брат Ван внезапно опомнился и, резко повернувшись, отчаянно закричал на Симэй.
Девушка, до этого лениво подпиравшая ствол дерева, медленно выпрямилась. Улыбка мгновенно сбежала с её лица. В безветренном доселе лесу резко повеяло ледяным, потусторонним холодом, и между деревьев завыл мрачный ветер.
Старший брат Ван тут же отвесил Четвёртому ощутимый пинок:
— Заткнись!
Второй брат сердито прошипел себе под нос:
— Не зли её! Подумаешь, продала нас в чужую деревню. Мы мужики — неужели не справимся?
Третий брат торопливо закивал. Все четверо покорно поплелись за местными мужиками в гору. Леденящий ветер в чаще так и не утих. Симэй осталась стоять на месте, равнодушно провожая их взглядом.
Стоило силуэтам братьев скрыться в лесной чаще, как то место, где только что стояла Симэй, опустело.
* * *
Они уже миновали деревню Симэй, перевалили через высокий хребет, и дело шло к полудню следующего дня, а пути всё не было видно. Больше суток братья ни крошки не держали во рту — лишь пару раз зачерпнули воды из горного ручья.
Обессилев от голода и жажды, братья Ван переглянулись. Наконец Четвёртый набрался храбрости и обратился к мужику, чьё лицо казалось не столь свирепым, как у остальных:
— Уважаемый, а куда мы вообще идём?
Пятеро сопровождающих, приведённых Симэй, были как на подбор: высокорослые, плечистые, с лицом к лицу похожие, словно родные братья.
Тот, к кому воззвал Четвёртый, выглядел моложе остальных. Носил он фамилию Цзянь и был пятым сыном в семье, за что его и звали Цзянь Лаоу. Он бросил быстрый взгляд на старших братьев и, убедившись, что те не против разговора, охотно заговорил — долгий путь успел наскучить и ему самому.
— Слыхали про Деревню Грешников? Мы как раз оттуда, — Цзянь Лаоу махнул рукой в сторону маячившего впереди утёса. — Перевалим через кручу, пройдём ещё пару лощин — и дома. Так что советую сидеть тихо и не дурить, а не то наши кулаки быстро научат вас уму-разуму.
Братья Ван синхронно сглотнули ком в горле.
О Деревне Грешников им доводилось слышать лишь смутные слухи от стариков. Раньше на тех землях ютилось разбойничье гнездо. Когда шайку разгромили, потомки разбойников никуда не ушли, так и оставшись жить на старом месте. Соседние поселения обходили их стороной и прозвали то место Деревней Грешников.
Жители деревни почти не поддерживали связей с внешним миром. Однако в округе шептались: если кому из их парней или девок не находилось пары дома, снаряжался отряд, который промывал по соседним деревням — кого покупали, а кого и просто умыкали.
И вот теперь братья Ван осознали, что Симэй сбыла их с рук именно такому отряду братьев Цзянь.
— Мы... мы люди мирные, честные! — торопливо залебезил Второй брат.
Лишь под вечер они добрались до массивных каменных ворот, преграждавших путь. Цзянь Лаоу что-то громко крикнул. Из-за зубцов каменной стены показалась голова караульного. Узнав своих, тот открыл тяжёлые створки. Братья Ван покорно переступили порог, и за их спинами с глухим гулом захлопнулись ворота.
За стеной и впрямь раскинулась деревня. По пыльной улице босиком носилась детвора. Сами же жители — как мужчины, так и женщины — выглядели свирепо: угрюмые, с тяжёлыми челюстями и свирепыми лицами. Хрупких девиц тут не водилось вовсе; даже старуха, опиравшаяся на клюку, возвышалась над Четвёртым братом на целую голову.
— Кто... кто они все такие?.. — с трудом сглатывая, пролепетал Второй, не смея поднять глаз на бабищ, бесцеремонно разглядывавших чужаков.
— Ой, ну вы и копуши! — послышался знакомый голос.
Не успели они пройти и десятка шагов, как навстречу им вышла Симэй в сопровождении нескольких рослых девиц, возвышавшихся над ней на две головы.
Старший брат аж обомлел:
— Ты... как ты тут оказалась?!
— А я короткой дорогой пришла, — лукаво улыбнулась Симэй и повернулась к спутницам. — Сестрицы, вот они — мои непутёвые братья. Выбирайте, кто больше по душе, и забирайте. Деньги и зерно я с вас взяла, так что обратно их не повлеку. А коли вздумают упрямиться — лупите без пощады!
— У моих братцев, знамо дело, привычка такая, — продолжила Симэй, глядя на побледневших мужчин. — Душа у них просит плети! День не побьёшь — сами не свои ходят. Так что вы с ними не церемоньтесь!
Едва она договорила, самая дородная баба шагнула вперёд, подхватила Старшего брата и, как мешок с отрубями, взвалила себе на плечо.
— Симэй! Симэй, побойся бога! Подумай о племянниках, о невестках, о родителях! Они же тебя до конца дней проклинать будут! — отчаянно заотбивался Старший.
В ответ баба с размаху опустила тяжёлую ладонь ему на задницу. От его дикого визга собиравшаяся толпа зашлась хохотом.
Симэй откуда-то выудила засаленную тряпку, приподнялась на цыпочки и ловко затолкнула её Старшему в рот. Остальные братья, уже готовые поднять такой же гвалт, мгновенно зажали рты и кротко поплелись за оставшимися бабами.
Спустилась ночь. Симэй стояла под раскидистым деревом, наблюдая, как деревенские пляшут и пьют хмельное у огромного костра. А в бревенчатых избах братья Ван отдавали невольный долг своим новым хозяйкам.
Один-два раза они бы ещё вынесли, но когда их терзали до самого рассвета, у бедолаг едва кожа со спины не слезала.
Каждый день Симэй появлялась в Деревне Грешников. Днём она надзирала за тем, как братьев гоняют на полевые работы, и при малейшем проявлении лени бежала доносить их жестким бабам. После этого братьев либо нещадно драли плетьми, либо лишали скудной пайки.
Ночью же Симэй превращалась в зловещего духа: её окровавленные фантомы возникали одновременно во всех комнатах. Ужас был столь велик, что мужская сила совершенно покидала братьев Ван. Поняв, что толку от них в постели никакого, хозяйки бранили их последними словами и колотили смертным боем.
Сколько лет тянулся этот ад, братья Ван уже не помнили. Их нынешняя жизнь оказалась неизмеримо горше прежней. Здесь их ценили дешевле тяглового скота. Из-за своей непригодности они переходили из рук в руки, а ценой им была пара мешков зерна.
Когда они очутились на грани жизни и смерти, Симэй вновь явилась перед ними.
Третий брат, усохший до состояния обтянутого кожей скелета, пополз к её ногам, скуля по-собачьи:
— Симэй... Мы виноваты! Мы так виноваты, прости нас!..
— Поздно, — ровно промолвила Симэй, окинув холодным взором полуживых братьев. — Слишком поздно. Да и надоело мне это.
Обронив эти слова, она развернулась и растаяла во тьме.
Спустя пару дней во время работы на круче братья споткнулись и рухнули в пропасть. Их тела растащили лесные звери.
— А-а-а-а! — в диком ужасе закричали они, очнувшись в реальном мире.
Всё тело ломило от невыносимой боли. Они озирались вокруг, видя свои дряхлые, разбитые тела и откровенное отвращение на лицах родных.
Братьев Ван охватил смертельный трепет и запоздалое раскаяние. Больше всего на свете они боялись, что Симэй вернётся.
* * *
— Что, не принесло радости? — мягко поинтересовался Чжу Цин, заметив, что Симэй вернулась совсем сумрачной. Он поставил перед ней большую пиалу со свежеприготовленным прохладным рисовым желе — лянгао.
— Я-то думала, что издеваться над ними будет весело, — вздохнула Симэй, глядя на белесые кусочки желе. — А когда первый восторг улёгся, накатила такая тоска... Слышать о них больше не могу. Одно воспоминание тошноту вызывает.
— Потому что они того не стоят, — Чжу Цин присыпал желе сахарным песком. — Такие люди и после смерти своё получат. А при жизни... ты и сама видела: их существование горше смерти.
Симэй подпёрла подбородок ладонями, наблюдая, как Чжу Цин помешивает сахар в её пиале, и у неё неожиданно разгорелся аппетит. Она зачерпнула ложку желе и отправила в рот. Приятная сладость заставила её зажмуриться от удовольствия:
— Вкусно!
— Дядюшке я тоже отнёс, — добавил Чжу Цин.
Симэй настояла на том, чтобы считаться с Чжу Цином и Цзо И сверстниками, поэтому её приёмного отца Чжу Цин звал просто дядюшкой.
— Спасибо, — Симэй благодарно посмотрела на Чжу Цина. — За всё спасибо.
— Не за что, — улыбнулся тот.
Перед окончательным уходом Симэй наведалась к двум племянникам — она прекрасно помнила, как те воровали зерно и глумились над её приёмным отцом. В результате Старший внук Ван повредился умом от страха, а Второй внук сломал себе вторую руку.
Расправившись с долгами, Симэй отправилась в Мир духов, а её приёмный отец вернулся на Утёс Разрыва Уз.
Стоило ауре свирепого духа развеяться, как обитавшие поблизости призраки начали постепенно возвращаться. Первым делом они толпой повалили к усадьбе Чжу Цина, голодными глазами уставившись на свежую холодную лапшу.
— Угощайтесь, — Чжу Цин не стал скупиться, к тому же он и сам успел соскучиться по этой братии.
— Чжу Цин, неужто тот свирепый дух и впрямь ушёл? — поинтересовался Старый призрак, уплетая лапшу.
— А смысл ей оставаться? Всё, что задумывала, она сделала, — ответил Чжу Цин, подавая пиалу Цзо И. Тот с удовольствием принялся за еду.
— И то правда. При жизни натерпелась, после смерти давно пора на перерождение. Кабы не лютая злоба, не застряла бы среди живых. Бедолага, что и говорить... — сочувственно вздохнул другой старый призрак.
Во дворе поднялся шумный гомон. Но стоило Чжу Цину и Цзо И взяться за уборку посуды, как молодой призрак ткнул пальцем в сторону калитки:
— Чжу Цин, там кто-то пришёл.
— Пойду взгляну, — Чжу Цин отложил поднос, вытер руки и вышел за ворота.
На тропинке стоял Ли Хунго. Чёрный флёр, окутывавший его раньше, бесследно рассеялся — с уходом Симэй вредоносная ци над его домом с каждым днём должна была сходить на нет.
Ли Хунго мямлил у калитки, не решаясь войти. Увидев Чжу Цина, он замер, а после долгой паузы глухо спросил:
— Она... ушла?
— Ушла, — ответил Чжу Цин, пристально вглядываясь в его лицо. — Ей ещё полвека назад следовало уйти.
— На перерождение?.. — растерянно переспросил Ли Хунго.
— Да. Зайдёшь в дом?
— Не стоит, — качнул головой Ли Хунго. — Мне пора в бамбуковую рощу. Нынче за сотню цзиней дают девятнадцать юаней. Заработаю ещё немного — поставлю ей достойное надгробие.
Неверной, шатающейся поступью он побрёл прочь.
Чжу Цин со вздохом провожал его взглядом. Рядом из воздуха соткалась голова Старого призрака:
— Чудеса да и только! Надо же — полюбить призрака!
— Полюбить?
— Ну а как же ещё это назвать?
— Возможно... — тихо произнёс Чжу Цин.
Ли Хунго считал себя проклятым грешником, чья вина не знает прощения. Единственным способом искупить грех семьи для него была забота о Симэй. Её уход стал для него тяжёлым ударом, но в глубине души он понимал: это лучший исход. Ему ли не знать, каково это — сгорать в пламени ненависти.
* * *
Подкралась пора уборки кукурузы.
Приём гостей в усадьбе временно приостановили — все силы бросили на уборку урожая. Погода в этом году не баловала: затяжные дожди грозили погубить посевы прямо на корню.
Кое-как успев сжать рис и обломать початки, зерно свозили во двор, ловя каждый погожий час для сушки. Но небо капризничало: едва к полудню отсияло ясное солнце, как сразу после обеда горизонт заволокло свинцовыми тучами.
Старик Чжао громко крикнул с улицы, и Чжу Цин, бросив недоеденный обед, вместе со всеми ринулся спасать зерно. Едва они успели сгрести и укрыть урожай, как пролился короткий получасовой ливень, после которого снова выкатилось солнце.
— Ну и погодка, с ума сойти можно! — проворчал Цзо И, стоя на пороге дома и уперев руки в бока.
— Вот в прошлом году погода стояла — загляденье, — с ностальгией вспомнил Старик Ли. — Всё успели высушить до капли, и только потом дожди зарядили. А нынче наплачемся...
Чжу Цин, вернувшийся к своей тарелке с тушёными баклажанами и огурцами, переглянулся со Стариком Чжао, который посматривал на горы зерна в сенях.
— И что делать будем? Опять наружу тащить? — спросил Старик Чжао, кивнув на двор. — Подождём немного, пусть лужи подсохнут. Сейчас первый час, к двум вынесем — как раз пару часов успеет погреться.
— Выносим, — согласился Чжу Цин.
Разгребя свои циновки, они отправились к семье Чэнь помогать Дядюшке Чэню и Бабушке Чэнь. На лицах стариков лежала глубокая печаль.
— Небо совсем взбесилось, дожди зарядили надолго, — Дядюшка Чэнь тревожно бросил взгляд на затянутые туманом кручи. — Чжу Цин, ты в горы-то пока не ходи, не ровен час оползень сойдёт.
— Понял, дядюшка, — кивнул Чжу Цин.
Вернувшись в усадьбу, Цзо И вытащил табурет и уселся прямо у входа, не сводя глаз с неба. Случись очередная капризная туча — успеют укрыть зерно. А то у Линь Чэнбиня вышло совсем глупо: отлучился на минутку в уборную, а вернулся — ливень хлынул стеной, всё зерно вымокло до нитки. Тётушка Линь потом его так чихвостила, что бедняга чуть не расплакался.
— Иди занимайся делами компании, я сам подежурю, — подошёл к нему Чжу Цин.
— Да ну, — вальяжно потянулся Цзо И. — Старик Чжао со Стариком Ли всё взяли на себя. Давай лучше со мной рядышком присаживайся.
«Рядышком?» — усмехнулся Чжу Цин, но от предложения не отказался. Он взял подставленный табурет, и они устроились бок о бок у порога. Иногда на циновки слетались воробьи подклевать зёрнышек, но молодые люди лишь великодушно закрывали на это глаза.
— Прямо тишь да гладь, — умиротворённо промурчал Цзо И.
Едва он произнёс эти слова, как на пороге возник Жэнь Цзие.
В деревне сегодня отключили свет до шести вечера, поэтому Жэнь Цзие принял заказ через мобильный интернет.
— Заказ поступил совсем неподалёку, из деревни Лунцяо. Написал старшеклассник, но просит он не за себя, а за одного тамошнего старика, — Жэнь Цзие протянул смартфон.
Чжу Цин и Цзо И склонились над экраном.
Сумма заказа составляла ни много ни мало тридцать тысяч юаней.
Посредник — парень по имени Лун Цинхоу — подробно описал ситуацию: старик не хотел, чтобы кто-либо в округе прознал про его визит к Чжу Цину. Поэтому он попросил школьника оформить заявку через сеть. Если Чжу Цин берётся за дело, ему нужно приехать в деревню Лунцяо, не привлекая лишнего внимания и не обмолвившись ни словом перед посторонними.
Сути проблемы старик мальчишке не раскрыл, ограничившись лишь отчаянным призывом:
«Если не приедете немедленно, я умру».
Старик был парализован ниже пояса и уже больше десятка лет не покидал пределов деревни. Его дети давно уехали на заработки в город, обзавелись там жильём и лишь наняли одного из местных ухаживать за отцом.
— Деревня Лунцяо, — Чжу Цин вернул телефон Жэнь Цзие. — Это неподалёку. Мне как раз нужно наведаться туда — навестить новоизбранного хранителя деревни.
Предыдущий хранитель Лунцяо скончался совсем недавно, успев перед смертью назвать имя преемника. По древнему обычаю Чжу Цину следовало засвидетельствовать почтение и познакомиться с ним. Руки всё не доходили, а тут подвернулся удобный случай.
— Жэнь Цзие, поедешь со мной, — Чжу Цин с улыбкой посмотрел на юношу, остриженного почти наголо. — Вы свой урожай сняли раньше нас, дома справятся и без тебя, так что поможешь мне на месте.
— Спасибо, брат Цин! — просиял парень.
После смерти матери Жэнь Цзие заметно повзрослел и замкнулся в себе. С девицей из семьи Юань они больше не общались — трагедия пролегла между ними непреодолимой пропастью.
— Завтра приходи пораньше, позавтракаем вместе, — напутствовал его Цзо И.
Жэнь Цзие кивнул и поспешил к себе.
К счастью, до вечера дождя больше не было. В половине седьмого зерно вновь занесли в дом. Из-за духоты есть никому не хотелось, поэтому Чжу Цин наварил густой рисовой каши, заправил свежие огурцы и обжарил мелко нарезанные маринованные огурчики со свиной соломкой — получилось невероятно аппетитно.
Все съели по паре пиал, а оставшийся казан достался Чжу Цину.
Посреди ночи, когда Чжу Цин в пятый раз поднялся с постели, Цзо И лукаво прищурился из-под одеяла:
— Говорил же тебе, не пей много на ночь.
— Это была не вода, — смущённо кашлянул Чжу Цин, — а каша.
— Ну да, конечно, — хохотнул Цзо И, похлопав по месту рядом с собой. — Ложись давай.
Уткнувшись носом в грудь Цзо И, Чжу Цин со вздохом пробормотал:
— Больше никакой каши на ночь.
Цзо И фыркнул, а Чжу Цин шутливо ткнул его кулаком в бок. В конце концов оба тихо засмеялись.
* * *
Рано утром пришёл Жэнь Цзие. Солнце поднялось рано, и уже к семи часам земля озарилась ярким светом. Назавтракавшись домашней лапшой, Чжу Цин и Жэнь Цзие отправились в деревню Лунцяо.
Жэнь Цзие ещё накануне списался с Лун Цинхоу, и тот ждал их у въезда в деревню — на каникулах у школьника хватало свободного времени. Завидев нужную машину, Лун Цинхоу помахал рукой. Чжу Цин притормозил и впустил парня в салон:
— Сначала заскочим к Лун Цзяньцзюню. Показывай дорогу.
— Нам в ту сторону, — указал школьник. До встречи он заметно нервничал, но, увидав, что Жэнь Цзие — его ровесник, а сам Чжу Цин удивительно молод, заметно расслабился.
Лун Цзяньцзюнь как раз и был новоизбранным хранителем деревни.
Несколько дней назад он перебрался в дом своего предшественника и сейчас приводил в порядок двор. Прежний хранитель Лунцяо был человеком слабоумным и преставился почти в восьмидесятилетнем возрасте.
Самому Лун Цзяньцзюню исполнилось пятьдесят три. С рождения он страдал тугоухостью: издали не слышал ни слова, хотя вблизи разбирал речь вполне сносно. Когда-то он был женат, но супруга скончалась при родах вместе с младенцем. С тех пор он жил бобылём. С возрастом тугоухость лишь усугубилась, уехать на заработки в город он боялся, так что новой семьи так и не нажил.
Новой роли хранителя деревни Лун Цзяньцзюнь радовался искренне — теперь он мог приносить пользу землякам, да и в последний путь его будет кому проводить.
Узнав, что Чжу Цин — хранитель деревни Пиншань, Лун Цзяньцзюнь от притока чувств во что бы то ни стало вознамерился угостить гостя обедом. Чжу Цин согласился, настояв, чтобы хозяин принял привезённые фрукты и гостинцы — без этого усаживаться за стол было бы просто неловко.
Собрались пройтись по деревне. Лун Цзяньцзюнь бросил взгляд на Лун Цинхоу, о чём-то болтавшего с Жэнь Цзие, и тихо шепнул Чжу Цину:
— Когда жив был мой предшественник, он сказывал, будто в западной части деревни нечисто. Сам хотел вмешаться, да тамошние хозяева его и на порог не пустили...
Нынче же, видно, одумались, раз прислали мальчишку. Лун Цзяньцзюнь понятия не имел о заказе через сеть, но, завидев Лун Цинхоу, сразу догадался, куда поведут Чжу Цина, и поспешил ввести его в курс дела.
В западной части деревни стояло всего три двора. Располагались они поодаль друг от друга, разбросанные по горному склону. Тропа к вершине аккурат огибала все три усадьбы.
Заказчиком Чжу Цина выступал старик из среднего дома. В Лунцяо из сотни семейств девяносто пять носили фамилию Лун, образуя мощный клан. Однако этот старик зовался Го.
Он был чужаком — из тех образованных городских юношей-грамотеев, что приехали в деревню в годы подъёма.
Старик Го отличался умом и привлекательной наружностью. В молодые годы он взял в жёны самую красивую девушку деревни Лунцяо и отказался от возможности вернуться в город, навсегда пустив здесь корни.
Нынче старику Го перевалило за семьдесят, и много лет он был прикован к креслу. Когда Чжу Цин вошёл во двор, старик в опрятной одежде и с кротким лицом сидел в инвалидной коляске и читал книгу.
— Дедушка! — порывисто крикнул Лун Цинхоу, отворяя калитку. — Господин Чжу пришёл!
Оказалось, старик Го приходился мальчишке приёмным дедушкой. Немудрено, что тот без колебаний доверил ему тридцать тысяч юаней.
— Входите, входите! — с улыбкой отозвался старик.
Старик Го отложил книгу и посмотрел на гостей. Чжу Цин и Жэнь Цзие вошли во двор.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Чжу Цин. — Я Чжу Цин.
— Рад встрече, рад встрече, — старик Го мазнул взглядом по Жэнь Цзие, не став допытываться, кто он такой, и велел внуку заварить чаю, приглашая гостей в дом.
— Дедушка, а где дядя? — тихо спросил Лун Цинхоу, подавая чашки.
— Погода нынче ясная, я отослал его домой сушить зерно, — ласково потрепал внука по голове старик Го. Затем он посмотрел на Жэнь Цзие: — Парнишка-то твой ровесник. Вы, молодёжь, быстрей язык найдёте. Цинхоу, поди покажи гостю деревню, прогуляйтесь.
— Пойдём, — кивнул Лун Цинхоу, сразу поняв намёк деда, и увёл Жэнь Цзие.
Старик Го остался наедине с Чжу Цином. Окинув юношу внимательным взглядом, он со скупой улыбкой проговорил:
— В молодости, когда в посёлке строили дамбу, я встречал твоего наставника. Он тогда был совсем мальчишкой, ровесником моего Цинхоу. Всё работал не разгибая спины... И надо же, столько лет прошло, а его уже нет с нами. Время не пощадило никого...
Старик тяжело вздохнул.
Чжу Цин лишь слегка улыбнулся и перевёл взгляд на его ноги. Внешне они выглядели обычно, но стоит поднять штанины, как взору откроются усохшие, истончившиеся мышцы, внушавшие невольный трепет.
— Дядюшка Го, что стряслось с вашими ногами?..
Старик Го опустил глаза и сухой дрожащей ладонью слегка постучал по бедру:
— Коли скажу, что эти ноги отнялись после того, как я углядел призрака, со страху грохнулся в канаву и пролежал там лютой ночью — поверишь?
— Поверю, — отозвался Чжу Цин.
Он подошёл ближе и опустился на колено перед коляской:
— Прошу прощения.
С этими словами Чжу Цин бережно задрал штанину выше колена, обнажив истончённую, иссохшую голень. Старик молча наблюдал за его действиями, не пытаясь помешать.
Чжу Цин лёгким нажатием коснулся коленной чашечки.
Старик Го вдруг вздрогнул, лишившись дара речи. Дрожащими пальцами он дотронулся до места, к которому только что прикасался Чжу Цин, и прошептал с глубочайшим потрясением:
— Я... я чувствую боль!
А ведь ноги не подавали признаков жизни уже долгие-долгие годы!
— Ваши ноги отнялись не от мороза, — Чжу Цин аккуратно оправил штанину и поднялся. Вернувшись на своё место, он продолжил: — Их искалечил тот самый призрак.
Старик Го тяжело перевёл дух. На его лице не отразилось особого удивления — лишь печальное понимание:
— По правде говоря, я и сам давно об этом догадывался. В наших краях, даже если пролежать зимней ночью в ручье, без снега ноги до отмирания мышц не отморозишь.
— К тому же канава-то была мелководная — воды в ней, — старик показал рукой расстояние от пола, — едва до щиколоток доходило. С чего бы мне обе ноги напрочь отморозить?
— Так отчего же вы не обратились к хранителю деревни? — спросил Чжу Цин.
Старик Го поджал сухие губы и устремил взор во двор:
— Когда вы поднимались сюда, проходили мимо дома у самого подножия горы?
— Лун Цинхоу сказывал, там давно никто не живёт, — ответил Чжу Цин. — Кабы жильцы деревни не собирались там время от времени и не подновляли крышу, дом давно превратился бы в развалины.
— Верно, пустырь... Хозяин того дома дух испустил ещё лет пятнадцать назад, — в голосе старика Го прозвучала странная смесь светлой грусти и глухой, укоренившейся ненависти. — Я ведь из городских грамотеев, которых отправляли на поднятие деревни. Из нашей артели лишь я один остался в Лунцяо. А всё потому, что повстречал Юйфэнь и влюбился без памяти. Наотрез отказался уезжать. Подал прошение, переписал прописку да остался учительствовать в местной школе.
Тридцать лет он учил деревенских ребятишек. Если быть точным, аккурат накануне той злополучной ночи, когда отнялись ноги, он всё ещё стоял у школьной доски.