Как именно она сгинула, старик и сам толком объяснить не мог. Ясно было одно: умерла не своей смертью. Да и выложил он правду не сразу — побоялся сначала, а потом, махнув рукой, заговорил тихим, таинственным шёпотом:
— Похоронили-то её наспех, кое-как... А на седьмой день, в самый тоуци, Второй отец Ли Хунго сломал руку. Не прошло и пары недель — перебил ногу! А следом и у самого отца Ли Хунго отнялась рука — ровно с противоположной стороны, словно в зеркале...
Старик приложил сухую ладонь к груди, судорожно вздохнув:
— Пошли мы как-то всем скопом на гору за дровами, а дорога аккурат мимо тех могилок шла. Слышим — плачет кто-то! Душа в пятки ушла, перепугались до смерти. С тех пор в деревне только и толковали, будто на горе привидение поселилось. И не чьё-то, а именно той, линьковской невестки. Да что там давние годы! В прошлом году старуха моя пошла за грибами, дождь ливанул. Она, не думая, под деревьями у того самого холмика укрылась. И вдруг слышит: зовёт её кто-то по имени и просит... расчесать ей волосы!
Лицо старика передёрнулось от запоздалого страха:
— Вернулась домой — и сразу свалилась с горячкой. В уездной больнице полмесяца провалялась, едва выкарабкалась. А потом те, кто по ночам ходит, стали у дома Ли слышать женские всхлипы. Мы, старики, промеж собой сразу поняли: неужто вернулась?..
На душе у Чжу Цина стало ещё тяжелее. Он догадывался, что Симэй пришлось несладко, когда её насильно выдали замуж в эту глушь, но никак не ожидал, что её продали сразу двоим!
Семнадцать лет — самый расцвет юности. И оказаться в руках двух неотёсанных мужиков... Какая страшная, нечеловеческая судьба.
— Дело дрянь, — тихо пробормотал Чжу Цин и, не став дослушивать стариковские прискорбия, направился к подворью Ли Хунго.
Ли Хунго оставался единственным продолжателем этого рода. Перевалив за пятьдесят, он так и не нажил семьи, оставаясь бобылём. Его жилище представляло собой ветхую деревянную мазанку, хотя двор выглядел относительно опрятно.
Чжу Цин понял, что пришёл по адресу, вовсе не благодаря указаниям старика: над усадьбой висела такая густая, тяжёлая призрачная скверна, что ошибиться было невозможно.
Подойдя к покосившейся калитке, Чжу Цин постучал. Из кухни тут же послышались шаги, и наружу высунулся хозяин:
— Кто там?
— Здравствуйте, — Чжу Цин толкнул полуоткрытую створку и вошёл во двор. — Вы Ли Хунго?
Хозяин оказался иссушенным, истощённым человеком. На вид ему едва исполнилось пятьдесят, но выглядел он ровесником того старика у дороги. Лицо серое, измождённое. Выцветшая застиранная футболка просвечивала дырами, обнажая тощие жилистые руки, а старые резиновые сапоги на ногах давно попросили каши.
Завидев перед собой гостя, явно не вписывающегося в этот нищий быт, Ли Хунго смутился:
— Я... А вы к кому?
— К вам, — Чжу Цин окинул взглядом двор. На глаза сразу бросились огромные, аккуратно уложенные поленницы. — Зачем вам столько дров?
— Да зябко мне всё время, — ответил хозяин и недоумённо уставился на визитёра. — Вы из комиссии по борьбе с бедностью, что ли?
— Нет, — Чжу Цин качнул головой. — Меня зовут Чжу Цин. Я Страж деревни Пиншань. В ваших краях последнее время неспокойно, вот я и пришёл проведать.
— Страж Пиншань? — Ли Хунго опешил, а потом изумлённо ткнул в него пальцем: — Тот самый... о котором вся округа гудит? Тот, умелый?
— Да какой уж там умелый, — усмехнулся Чжу Цин. — Присядем?
— Да-да, конечно!
Ли Хунго суетливо притащил из дома табурет, вытер его рукавом и усадил гостя. Затем метнулся в комнату и вынес две бутылочки чистого молока:
— Это мне на шабашке дали. Кипятка согреть не успел, так что угощайтесь хотя бы этим...
— Спасибо.
Увидев, что гость не брезгует, хозяин чуток отмяк и улыбнулся.
— Я по дороге поспрашивал деревенских, — спокойным тоном продолжил Чжу Цин. — Говорят, вся эта чертовщина, что творится в деревне, как-то связана с вашим домом. Не расскажете подробнее?
Улыбка на лице Ли Хунго моментально угасла. Он настороженно уставился на юношу:
— Это вы к чему клоните?
Чжу Цин осмотрел убогое подворье и произнёс:
— Знаете, почему вы постоянно зябнете? Этот дом насквозь пропитан загробным холодом — тёмной иньской скверной. Вы живёте здесь день за днём, скверна въелась в ваше тело: оттого вы так иссохли, оттого и жизнь ваша валится под откос. Пока эта мертвечина не уйдёт, ничего не изменится, — Чжу Цин указал на поленницы. — Чем старше будете становиться, тем сильнее станет мёрзнуть кость. В конце концов, перед самой смертью, сожги вы хоть весь дом дотла — всё равно не согреетесь.
— Хватит! — Ли Хунго резко вскочил и отвернулся. — Мне ваша помощь не нужна. Уходите.
— Она всё ещё на этой горе, — Чжу Цин поднялся и неспешно подошёл к калитке. — Неутолённая ярость сжигает её изнутри. Не боитесь, что, сойдя с ума от злобы, она начнёт разить неповинных людей?
— Не начнёт! — Ли Хунго развернулся, его глаза налились кровью, а голос сорвался на крик: — Отца и Второго отца она уже забрала! Они мертвы! Больше она на наш род не злится, вся её ненависть теперь ушла к тем, за горой... к семье Ван!
— Стало быть, вы прекрасно знаете всю правду о том кошмаре, — тихо вздохнул Чжу Цин, глядя ему в глаза. — Вы выросли хорошим человеком.
Последние слова заставили Ли Хунго замереть на месте:
— Ч-что?..
— Имея такого отца, вы сумели сохранить чистую, неиспорченную душу. Неудивительно, что она пощадила вас, — Чжу Цин подошёл ближе и легонько взмахнул рукой возле уха Ли Хунго.
Мужчина обомлел: юноша сжал в пальцах сгусток клубящейся чёрной гари и лёгким щелчком развеял его без остатка.
В то же мгновение тяжесть, давившая на Ли Хунго больше года, спала. По телу разлилось забытое тепло. Он осторожно потянулся, слушая, как сладостно хрустнули затёкшие позвонки.
— Вся эта скверна не липла бы к вам, — Чжу Цин перевёл взгляд на главный дом. — Кабы вы сами не принесли сюда её поминальную табличку.
Ли Хунго сжал губы и, поддавшись невидимому порыву, жестом пригласил юношу войти в дом.
На алтарной божнице действительно стояла деревянная табличка с надписью: * «Упокой, Господь, душу усопшей матери Симэй»*.
Но поражало другое: иероглифы были выведены ярко-алой краской.
— Киноварь, — Чжу Цин подошёл ближе, разглядывая надпись. — Да ещё и со свежей кровью. Ваша?
— Моя, — не стал запираться Ли Хунго и удручённо кивнул. — Её... сжили со свету мои родичи. И смерть её была лютой...
Когда Симэй привезли в их дом, Ли Хунго был ещё совсем несмышлёным сопляком, извазюканным в грязи. Однако те дни врезались в его память на всю жизнь. Мужики в деревне всё подшучивали над ним: «Слышь, Хунго, у тебя теперь мать новая есть! Молоденькая, красавица!» Родную мать мальчик не помнил, а потому от мысли, что в доме появится женщина, ему стало несказанно радостно.
Он во весь дух помчался домой, но бабушка тут же сгребла его в охапку и заперла в комнате. И всю ночь из соседской половины доносились душу раздирающие, нечеловеческие крики.
Мальчик дрожал от ужаса. Наутро дед с отцом уехали в посёлок — бабка буркнула, что у мужиков «хозяйство повреждено». Второй отец увязался с ними, так что в доме остались лишь бабушка да сам Хунго.
Бабка сунула ему в руки плошку и велела отнести молодухе пожрать. Мальчик заартачился — страшно же! Но бабка лишь сурово отрезала: «Ей пуще твоего страшно».
Пересилив себя, Хунго прошмыгнул в комнату. Симэй висела на массивном платяном шкафу, абсолютно голая, примотанная толстыми пеньковыми верёвками так, будто этот тяжёлый сундук давил ей на горб.
— Помню, я подкрался к ней, а она глаза подняла. Встретился я с ней взглядом — и сам не понял, как слёзы брызнули. Она аж опешила, видя, как я реву, а потом тихонько прошептала: «Пить хочу...»
Ли Хунго вытер рукавом увлажнившиеся глаза:
— Я сунул ей пиалу с рисовым отваром. Она выпила всё до капли и замолчала.
То была их первая встреча. А вторая произошла, когда она умирала у него на глазах.
Она была вся в крови. А во дворе родичи наперебой спорили, где и как её прикопать и какую брехню пустить по деревне. Девка уже еле дышала, вот мужики и торопились сговориться, чтобы басни не разнились, когда соседи начнут расспрашивать. Верил кто или нет — неважно, главное — держаться одной версии.
Пока взрослые галдели во дворе, малец прошмыгнул в хату. Кровь на Симэй спеклась так густо, словно на неё надели алый наряд.
— Кровищи было... страх, — дрожащей рукой Ли Хунго показал на свою грудь и ноги. — Всюду! Полы залиты, кое-где уже коркой взялась... А она ещё дышала!
Даже белки глаз у Симэй заплыли кровью. Ли Хунго до сих пор помнил тот жуткий, налитый багрянцем взгляд.
— Она прошептала: «Подойди... накрой меня хоть чем-нибудь...»
Маленький Хунго тогда совсем обомлел и долго не мог двинуться с места. Лишь когда веки девчонки начали медленно смыкаться, он бросился к кровати. Хотел схватить засаленную простыню, да вовремя отдёрнул руку — уж больно грязная была. На мгновение он прикоснулся к её щеке — единственному чистому месту на лице. А потом метнулся в бабушкину горницу, сгрёб с сундука новенький, только что сшитый праздничный наряд и приволок обратно.
— Накинул я то платье на неё, да даже расправить не успел — как хриплое, тяжёлое дыхание прервалось.
Тогда ребёнок ещё не ведал, что такое смерть. Он бережно расправлял ткань, глядя, как синеватое полотно на глазах темнеет и набухает от впитавшейся крови.
— Я долго сидел подле неё. В носу стоял густой запёкшийся дух... Я просто смотрел на неё. И, видно, так въелась мне в память эта картина, что потом долгие годы снилась каждую ночь.
Голос Ли Хунго совсем сорвался.
Когда взрослые вошли в дом, бабка увидела на мёртвой девке новенький наряд и чуть чувств не лишилась. Выяснив, чьё это промышление, она тут же всыпала внуку жестоких горячих, кляня на чём свет стоит за то, что перевёл такую вещь. Старуха даже вознамерилась содрать одежду обратно — мол, застирать можно, новьё ведь!
— Я ревел навзрыд и не давал снять. Видать, и у самих душа была не на месте от содеянного греха, так что платьишко так на ней и оставили.
Гроба ей не выделили. Покойницу просто замотали в драную циновку да глухой ночью уволокли на гору и прикопали.
— А вскоре отец с дядей один за другим стали калечиться. Бабка по ночам заходилась от крика, будто видит призрака. А вот мне она ни разу не явилась.
Перепуганные Ли тайком призвали местную колдунью-знахарку. Та заявила: девка умерла страшной смертью, лютая злоба сводит её с ума, и чтобы хоть как-то задобрить духа, надо сотворить две вещи. Во-первых, поставить в доме табличку её приёмного отца и ежедневно курить ему фимиам. А во-вторых — собрать с сотен разных расчёсок вычесанные волосы и битком набить ими рот покойницы!
Ли Хунго с трудом сглотнул:
— Я про эти дела ничего не знал. Бабка лишь перед самой смертью открылась мне.
Умирая, старуха металась в панике, заявляя, будто в доме затаилась тварь. Вцепившись в руку внука, она умоляла следить за могилой на горе, а если неупокоенная воспрянет — немедленно бежать к знахарке.
— Вскоре после бабушки сдохли и оба моих отца.
К тому времени Ли Хунго как раз исполнилось семнадцать. Хоть в деревне половина народа носила фамилию Ли, из их ветви остался он один. Повзрослев и осознав всю бездну семейного греха, Ли Хунго даже не помышлял о женитьбе. Он твёрдо верил, что ранняя смерть — лишь вопрос времени и ему суждено искупить вину предков.
Но шли годы, а он всё жил и жил.
— В прошлом году я проходил мимо её холмика. Смотрю — просел совсем, с землёй сравнялся... И накатило на меня: мы же перед ней в таком неизбывном долгу, за что ж мы её до сих пор истязаем?
Глухой ночью он взялся за лопату и откопал Симэй.
— А она... даже не стлела.
Ли Хунго уставился на свои трясущиеся ладони, голос его прерывался:
— Но стоило мне вытащить у неё изо рта этот клок волос, как она... словно порыв ветра, разлетелась прахом и сгинула!
Ли Хунго от страха едва ума не лишился. Наспех закидав яму землёй и бросив волосы прямо в могилу, он примчался домой — и почувствовал, как в комнатах стоит лютый, могильный хлад. На дворе разгар лета — откуда взяться стуже?
Чуя недоброе, он потратил все скопленные гроши и нанял знающего человека.
— Тот человек изготовил плашку, выведя слова киноварью с примесью моей крови. Сказал, дескать, зла она мне не желает, да только за долгие годы накопилось в ней столько горечи, что, вырвавшись на волю, она не успокоится, пока не сорвёт ярость.
— Как он выглядел? — перебил Чжу Цин.
— Старик... а меж бровями у него красная родинка, — стал припоминать Ли Хунго. — Да я его и не искал толком, он сам ко мне явился. И предупредил: плашка эта лишь на время приглушит злобу, а суженому быть не миновать. Впрочем, заверил, что мне особо бояться нечего — главный спрос будет с семейства Ван.
* «Опять Старый Даос Хун»*, — подумал Чжу Цин. Он прикрыл глаза:
— Он давал вам что-нибудь? И велел сделать что-то особенное?
— Велел каждый день возносить молитвы её отцу и ей самой, да только бить челом перед табличкой запретил — мол, молись, стоя во дворе. А ещё на каждый её поминальный день...
Ли Хунго запнулся, смутившись, но под пристальным взглядом Чжу Цина выложил всё без тайн:
— Велел в день её смерти брать коромысло с двумя ведрами навоза, идти на могилы моих отцов и выливать по ведру дерьма на каждый холмик.
— И вы послушались?
— Послушался, — горько усмехнулся Ли Хунго. — Скажете, нечестивец, отца родного не чту? Но тот даос пояснил: души моих отцов до сих пор не ушли на перерождение, она истязает их день за днём. И если я хочу хоть немного облегчить их муки, надо поглумиться над их прахом.
Мёртвым-то всё равно, пусть лучше над холмиком покуражится.
Чжу Цин задумчиво потёр подбородок. Этот Старый Даос Хун действовал весьма изощрённо. Никаких душ отца и дяди поблизости Чжу Цин не уловил — а значит, Симэй сожрала их призраков сразу же после их смерти. Старый Даос Хун заставил Ли Хунго таскать навоз на могилы лишь для того, чтобы помочь духу Симэй сорвать остатки накопившегося гнева.
— А не так давно я слышал, как она плачет... Обшарил весь дом, всё вокруг — да так и не нашёл.
Ли Хунго грузно опустился на колени перед алтарём:
— Род Ли перед ней в неизбывном долгу. Это наша вина.
Он готов был до конца своих дней искупать грехи родных.
— Думаете, она оценит ваши старания? — Чжу Цин уставился на плашку. — И как насчёт этой надписи? С чего вы взяли, что она согласна зваться вашей матерью?
Ли Хунго мгновенно побелел.
— Вы сами придумали так написать?
—... Да.
Чжу Цин тяжело вздохнул:
— Смените надпись. Верните ей имя чистой, невинной девушки.
Она погибла, так и не изведав радости материнства, с какой стати духу становиться чьей-то матерью после смерти?
— Но я... я хочу быть её сыном! — Ли Хунго отчаянно затряс головой.