К моменту возвращения Янь Цина полиция уже увезла парочку аферистов. Вместе с ними в качестве вещественного доказательства забрали и чайную чашу для промывки листьев из «белого фарфора с печной трансформационной глазурью эпохи Южная Сун» — именно так именовали разбитый сосуд супруги.
Однако Ми Юэ, помогая собирать с пола осколки, немного схитрил и незаметно умыкнул один черепок.
Из всех образцов фарфора с кровавыми жилами, что попадались ему в последнее время, эта чайная чаша для промывки листьев была сделана с наибольшим мастерством. Оставалось только гадать, почему столь искусную работу решили пустить на банальное вымогательство.
Юноше было искренне жаль губить подобную вещь.
Осколок размером едва с ноготь отдавал мягкой желтизной слоновой кости, с глубоким, влажным глянцем. По гладкой поверхности пробегали тонкие, едва заметные алые прожилки — нежного, почти румяного оттенка.
Изумительная работа.
Приглядевшись к линии скола, Ми Юэ прикинул: похоже, этот экземпляр был сделан позже, чем ваза «Юхучунь», которую братья Чжао демонстрировали на встрече.
Ми Юэ протянул черепок Янь Цину:
— Не слышал, чтобы кто-то целенаправленно занимался подобными подделками?
Хозяин лавки взял осколок и, внимательно изучая его, покачал головой:
— Нет, о таком глухо.
Впрочем, он ведь и сам видел ту вазу. Стоило Ми Юэ озвучить догадку, как в душе Янь Цина тоже зародились сомнения: а вдруг и впрямь кто-то поставил производство реплик на поток?
— Я разузнаю, — пообещал он. Своя мастерская и широкий круг знакомств среди ремесленников делали его поиски куда эффективнее.
— Если что выведаешь, обязательно дай знать, — попросил Ми Юэ. — Мне кажется, их цель — вовсе не безобидные копии.
В последние годы многие фарфоровые фабрики пробовали восстановить старинные рецепты глазури, и интерес к фарфору с кровавыми жилами был вполне предсказуем. Вот только дельцы, стоящие за этим, судя по всему, не собирались продавать сувениры. Они сознательно шли на подлог, подрывая сам рынок антиквариата.
— Император Лю Юй пробыл на престоле совсем ничего, — продолжил Ми Юэ. — К тому же он только и делал, что выслуживался перед чжурчжэнями. Говорят, лучшие образцы тогдашнего фарфора сразу уходили на север в качестве дани, а в Срединных равнинах почти ничего не осталось. Но ведь чтобы сделать столь достоверную реплику, нужен идеальный оригинал перед глазами!
Янь Цин кивнул:
— Значит, у мошенников, скорее всего, есть подлинник.
— У директора Янь Фу есть один такой, — вспомнил Ми Юэ. — Я видел его в экспозиции музея.
— Я тоже, — мягко улыбнулся Янь Цин. — Та пиала слегка повреждена, но, признаться, редкой красоты вещь. Впрочем, обвинять его лишь на этом основании рановато.
Юноша согласился.
Происхождение вазы «Юхучунь», показанной братьями Чжао, оставалось загадкой. Какую роль во всём этом играл Янь Фу — тоже большой вопрос. Строить обвинения и впрямь было преждевременно.
Пока два знатока с увлечением разбирали тонкости глазури, стоящий рядом Линь Дунчжи лишь хлопал глазами, ни черта не понимая. А вот пес по кличке Хэйтан сгорал от любопытства: с чего бы двум взрослым мужикам так пристально разглядывать какую-то мелкую фигню?
Покрутившись у стола, пес взгромоздил передние лапы на столешницу и вытянул шею:
— Это что такое? Вкусно?
В его собачьем разуме всё, над чем так долго медитируют люди, просто обязано было иметь прекрасный вкус.
— Несъедобно, — отмахнулся Янь Цин, даже не подняв головы. — Брысь отсюда.
Хэйтан недовольно заворчал:
— А ты дай сначала попробовать!
Ми Юэ прыснул. С такой-то пастью «попробовать» значило просто проглотить не разжевывая.
Пес перешел к привычному шантажу:
— Дядя Седьмой, ну дай! Второй папочка, скажи дяде Седьмому, пусть даст лизнуть!
Ми Юэ удивленно перевел взгляд на Линь Дунчжи. Второй папочка? Это как? У пса их два? И тот, кому он собирался жалиться ранее — Первый папочка?
Линь Дунчжи не заметил заинтригованного взгляда юноши — всё его внимание было поглощено этим лохматым недоразумением.
— Ну тише, Хэйтан, не позорь меня, — зашептал он, пытаясь утихомирить питомца. — Вот закончим дела, и я отведу тебя в сад дяди Седьмого копать червей.
— Никаких червей, — отрезал Янь Цин. — Я только-только высадил два османтусовых деревца, им укорениться надо. Землю рыхлить нельзя. К тому же посмотри на этого кабана... Пора бы ему на диету, какие ещё черви!
— Сам ты кабан! — пес возмущенно вытаращился на него. — Папочка сказал, что у меня идеальный вес! Я статный и здоровый!
Янь Цин, окинув взглядом его забавную морду, добавил:
— Да и черви — дрянь редкая, верно, Хэйтан? Разве они сравнятся с вяленой говядиной? Твой папа сам тебе её сушит — вкусно, полезно! Вот это лакомство для настоящего барчука из богатого дома. А червяков оставь моим бедняцким котам, пусть развлекаются.
Пес застыл с глуповатым видом, пытаясь сообразить, похвалили его сейчас или подкололи.
Обиженный вид огромного пса показался Ми Юэ невероятно милым, и он не удержался — почесал его за ухом.
Хэйтан недовольно мотнул головой и фыркнул:
— Отойди! Не смей ко мне приставать!
Ми Юэ обомлел. М-да, видать, и впрямь избалованный барчук, характер — дрянь.
Линь Дунчжи тут же поспешил сгладить неловкость за своего «сынка»:
— Он просто недоверчив к чужим, вот и... хе-хе.
Ми Юэ не оставляло ощущение, что лицо этого симпатичного парня ему знакомо. Однако память молчала, и юноша списал всё на врожденное обаяние собеседника — бывают же люди, с которыми сразу чувствуешь себя так, будто знакомы сто лет.
Антикварная лавка была осмотрена вдоль и поперек, лучшие экспонаты изучены, а главное — удалось заручиться поддержкой местного эксперта в поисках сведений о фарфоре. Цель визита была достигнута.
Услышав, что Линь Дунчжи с псом собираются к Янь Цину домой, Ми Юэ решил, что пора и честь знать, и вежливо попрощался.
Янь Цин на мгновение задумался:
— Хоть сегодняшнее происшествие и отдаёт гнильцой, всё случилось под моей крышей. Ты выручил меня, и я должен отблагодарить. Я обожгу пару вещиц специально для тебя — и даже не думай отказываться.
Поразмыслив, Ми Юэ понял, что перед человеком, с которым искренне хочешь дружить, излишняя скромность ни к чему.
— Что ж, тогда не стану манерничать, — улыбнулся он. — Знаешь, у меня дома живут несколько... мохнатых ребятишек. Будет время, сможешь слепить и обжечь их небольшие фигурки?
Янь Цин удивленно приподнял брови, а затем тепло улыбнулся:
— О, так ты тоже завел питомцев?
— Ну, не то чтобы завел... — Ми Юэ замялся, не зная, как толком объяснить. — Скорее, приютил. Они пока обитают со мной. А ещё есть тигр, но тот живёт в сафари-парке.
— А снимки есть? — с живейшим интересом спросил хозяин лавки. — Покажи!
Раз у Янь Цина жили коты, он явно был неравнодушен к зверью.
Ми Юэ с удовольствием достал телефон и начал листать галерею. Линь Дунчжи с Хэйтаном тоже пододвинулись поближе, причем наглый пес бесцеремонно отпихнул своего «папочку» плечом.
— Это Сяомао... Это Сяо Чжэньчжу... — комментировал Ми Юэ. — А вот это Сяосяо.
Янь Цин искренне восхитился:
— До чего хорош! Сидит так гордо, грозно, но при этом вид совсем домашний... Вот в такой позе и слеплю.
Он с добродушной завистью глянул на юношу, подумав, что тому невероятно повезло.
Хэйтан тоже наконец увидел того самого тигра, о котором столько слышал. Звериный инстинкт мгновенно дал о себе знать: дрожащая лапа пса легла на рукав Линь Дунчжи, а из пасти вырвалось трусливое повизгивание:
— Ох ты ж мамочки... Вот это страшила...
Все присутствующие не удержались от смеха.
Пока Ми Юэ и Янь Цин увлеченно спорили, не стоит ли сделать фигурку Сяомао чуть покрупнее для лучшей пропорции, пес снова затянул свою песню:
— Я тоже такую хочу!
Линь Дунчжи вздохнул от беспомощности:
— Хэйтан, нельзя завидовать всему подряд.
— У других детей есть! — упрямился пес. — А у меня нет!
Художник только промолчал.
— Снова завидки берут? — рассмеялся Янь Цин. — Эх, Хэйтан, скажи честно: есть в этом мире хоть одно дело, куда бы ты ни сунул свой нос?
Пес завистливо косился на Ми Юэ:
— У него вон сколько... А мне ни одной не дали!
Линь Дунчжи потрепал дуралея по холке, пытаясь вразумить:
— Забыл, что ли? У нас же дома висит настенное блюдо, которое сделал дядя Седьмой. Там же твой портрет! Настоящая красота!
— Блюдо — это блюдо, а статуэтка — это статуэтка! — пес уткнулся носом Линь Дунчжи в живот. — А у меня всё равно ничего нет...
Линь Дунчжи окончательно вышел из себя и сжал его лопоухое ухо:
— Будешь нудеть — свяжу и отправлю в деревню овец пасти!
Хэйтан отпрянул, вытаращив глаза от ужаса:
— Наконец-то ты снял маску... Ты... ты бессердечная мачеха!
Ми Юэ отвернулся, с трудом сдерживая хохот. Прекрасно зная, как владельцы разговаривают со своими любимцами будто с детьми — делая вид, будто те понимают каждое слово, — он не мог не оценить эту сценку. Впрочем, Линь Дунчжи со своим псом довели эту пантомиму до совершенства: их реплики попадали настолько точно в цель, что юноша почти усомнился, а не слышит ли тот собачьи мысли так же, как он сам.
Линь Дунчжи закипал от злости, но остатки разума подсказывали, что устраивать перепалку с собакой на глазах у постороннего — идея так себе. Он отогнал Хэйтана в угол «наказания» и проигнорировал фальшивый плач, предоставив псу самому размышлять над своим поведением.
И всё же, хоть гость и не мог знать, что именно нагавкал пес, Линь Дунчжи чувствовал себя неловко. Стремясь спасти остатки авторитета, он поспешил перевести тему:
— На следующей неделе в галерее открывается выставка, посвященная защите природы. Там будет и пара моих работ. Если есть время — приходи.
— Выставка? — изумился Ми Юэ. — Так ты художник?
Линь Дунчжи сдержанно кивнул:
— Заглянешь?
Ми Юэ любил подобные мероприятия. Сам он художественными талантами не блистал — дедушка Линь Циншань сурово называл его «ремесленником от мазни», — но искренне восхищался настоящими мастерами.
Чувствуя, что подмоченная глупым псом репутация слегка восстановлена, Линь Дунчжи повеселел:
— Я передам пригласительный через Сяо Ци.
Ми Юэ поблагодарил и решил про себя, что после выставки непременно вытащит их всех на обед. Дружба — это обмен взаимными любезностями.
Заметив, что единственный «заступник» собирается уходить, Хэйтан впал в панику:
— Дядя Тигр! Не уходи!
Ми Юэ опешил.
Линь Дунчжи и Янь Цин одновременно вылупились на пса, гадая, какую еще глупость тот выкинет.
А перед взором Хэйтана уже стояла ужасающая картина: его, несчастного, увозят в глушь пасти овец. А поскольку дядя Седьмой был заодно со «злобной мачехой», единственной надеждой оставался этот малознакомый парень.
— Если меня отправят в деревню, — жалобно заскулил пес, — ты непременно скажи моему папочке! Пусть спасает... Я же не умею пасти овец, меня точно будут бить! А может, и морить голодом...
Ми Юэ изо всех сил кусал губы, чтобы не расхохотаться прямо при хозяине. Знали бы они, какие ужасы плетёт о них этот сгусток шерсти!
И всё же бросить несчастного «страдальца» он не смог. Подойдя ближе, юноша мягко потрепал его по лбу:
— Хэйтан, слушайся старших и не вредничай.
Пес всхлипнул и лишь теперь сообразил: чужак-то, наверное, как и его Первый папочка, ни черта не понимает по-собачьи.
Он сокрушенно растянулся на полу, чувствуя себя самой несчастной сироткой на свете.
И тут над самым его ухом прозвучал голос «Дяди Тигра»:
— Перестанешь пакостить — и никто тебя пасти овец не отправит.
Хэйтан вскинул голову и в изумлении уставился на него.
Так он... понял или не понял?!
Стоявший за спиной юноши Линь Дунчжи нахмурился, в его глазах мелькнуло сомнение. Он перевел взгляд на Янь Цина — тот тоже смотрел на Ми Юэ с едва уловимым, но явно читаемым пристальным интересом.