Ван Чжоу не ошибался в расчётах: Линь Циньшань и Тао Тяньрань всё ещё питали на его счёт иллюзии. Неудивительно, ведь они прожили и проработали бок о бок не один год. В их глазах он по-прежнему оставался тем самым юношей из прошлого — немного своенравным, озорным, но родным.
Послушав их сбивчивую беседу, Ми Юэ потянул Цзин Жуна за рукав и увёл на балкон.
На сей раз он окончательно поставил крест на соученике. Будь в этом парне хоть капля раскаяния, он не стал бы хитрывать прямо на глазах у старика Линя и пытаться выведать его секреты, козыряя своими жалкими познаниями.
Опершись о перила, Ми Юэ тоскливо уставился в ночное небо и негромко выронил:
— Этот гад безнадёжен.
Цзин Жун чуть изогнул губы в усмешке и поглядел на него, но промолчал. Он понимал: Ми Юэ сейчас не нужны утешения — ему просто хотелось выговориться перед тем, кто в курсе всего.
Ми Юэ умолк.
Если честно, смотреть, как братья по учёбе, делившие когда-то общие стремления, докатились до такого, было тошно. На душе лежал тяжёлый осадок.
Постояв немного в молчании, Ми Юэ решил, что дело всё же важнее обид. Оглядевшись по сторонам, он наклонился к самому уху Цзин Жуна и полушёпотом спросил:
— Как думаешь, зачем Нань Чаншэну столько печатей?
От такой близости едва уловимый аромат чая, исходящий от Цзин Жуна, проявился отчетливее. Свежий, с лёгкой терпкой горчинкой запах в эту прохладную ночь невольно пробрался Ми Юэ под самую кожу.
Ми Юэ недоумённо поинтересовался:
— Чем от тебя пахнет? Парфюм? Приятный такой...
Цзин Жун мягко улыбнулся:
— Я не пользуюсь духами.
С его работой и постоянными выездами на задания приходилось отказываться от любых привычек, способных выдать его личность по запаху.
Ми Юэ с лёгким сердцем кивнул, решив, что вокруг просто витает густой дух горных трав и деревьев, вот ему и почудилось.
Цзин Жун снова тихо усмехнулся, в его взгляде проскользнула расслабленная лень:
— Полагаешь, все эти печати принадлежат Нань Чаншэну?
Ми Юэ нахмурился:
— А ты сомневаешься?
Цзин Жун на мгновение задумался:
— Обе известные нам печати действительно связаны с Нань Чаншэном. Но если мы хотим выяснить их подлинное происхождение, есть человек, который наверняка в курсе.
Глаза Ми Юэ блеснули:
— Нань Тан?
— Именно, — кивнул Цзин Жун. — Вот только мы не знаем, насколько она привязана к Нань Чаншэну. В конце концов, она тоже из рода Нань. Если дело затронет интересы семьи, она едва ли станет откровеничать.
К тому же Нань Тан ясно давала понять: пока клан Нань не окажется на грани краха, от неё не дождёшься ни слова.
Это создавало определённые сложности.
Ми Юэ сокрушённо свёл брови:
— Значит, печать с иероглифом «Лиса» всё ещё у Си Шо?
— Нань Тан отказалась её забирать. — При одном воспоминании об этой девице у Цзин Жуна начинала пошаливать голова. Она была упряма как осел, действовала хаотично и совершенно непредсказуемо. Понять её мотивы со стороны казалось невыполнимой задачей.
Ми Юэ тревожно уточнил:
— А она не взболтнёт лишнего? Вдруг у Си Шо возникнут неприятности?
— Вряд ли, — подумав, ответил Цзин Жун. — Нань Тан не станет раскрывать карты, ей это совершенно невыгодно. Не забывай, что именно она тайком сбросила печать в пруд.
— И то верно. — Ми Юэ поднял на него глаза. — И всё же я хочу позвонить ей. А вдруг она проговорится хоть о чём-то?
Свет настенного светильника отражался в его глазах мягким, переливчатым блеском. Он смотрел на Цзин Жуна с таким детским упрямством, будто требовал немедленного одобрения.
У Цзин Жуна от этого взгляда сжалось сердце, и он невольно улыбнулся:
— Ну, звони... Хотя нет, лучше отложить до утра.
Если разбудить эту взбалмошную барышню среди ночи, от её гнева не укроется никто.
Ми Юэ тоже сообразил, что час уже недетский.
Как только он осознал, что на дворе глухая ночь, всё тело накрыла тяжелая накатившая усталость. Ми Юэ сладко потянулся и вяло спросил:
— Похоже, сегодня спать уже никому не придётся... Ты есть не хочешь?
Цзин Жун не успел ответить: за их спинами со скрежетом и стуком распахнулась тяжелая дверь переговорной. Оттуда с мрачным, как туча, лицом вышел Линь Циньшань. Заметив пару в коридоре, профессор замер и, чеканя каждое слово, произнёс:
— Хватит проявлять милосердие. Завтра с утра действуем строго по плану.
Ми Юэ молча кивнул.
Он понимал: старик Линь окончательно поставил на Ван Чжоу крест.
* * *
Сам Ван Чжоу последние дни жил в постоянном напряжении, а днем до упаду карабкался по горам и копал ямы. Когда разъярённый Линь Циньшань покинул комнату, у парня не осталось сил отвечать на расспросы старшего соученика Тао Тяньраня. Он просто ткнулся лицом в полированный стол и мгновенно отключился.
А проснувшись, обомлел: вокруг него пестрели синие полицейские кители.
Ван Чжоу до последнего не мог поверить, что учитель действительно... сдал его органам без тени сомнений.
Заявление Ми Юэ, поданное ранее, плюс видеозапись с поличным — откреститься от обвинений в краже у Ван Чжоу не было ни единого шанса. К тому же у оперативников имелось более чем достаточно времени, чтобы оценить реальную стоимость и происхождение злополучных наручных часов.
Разумеется, в этом деле оставались шероховатости: с чего вдруг скрытая камера оказалась установлена именно там, будто кто-то загодя знал, где спрятаны часы и когда вор вернётся за добычей?
Однако все эти мелкие вопросы легко снимались авторитетом Цзин Жуна. Когда за дело берётся опытный следователь и эксперт по сыску, размещение скрытого наблюдения в любом месте выглядит абсолютно обоснованным.
Коллеги и вовсе не сомневались, что Цзин Жун давно распутал дело, а камеру поставил лишь для того, чтобы взять вора с поличным и не оставить ему лазеек в суде.
Понять оперативника мог каждый: всё-таки украли не абы что, а драгоценный залог любви от возлюбленного! Тут у любого крышу сорвёт от ярости.
Люди, которых подозвал Цзин Жун, уехали вместе с конвоем. Ми Юэ успел заметить, как перед посадкой в машину они о чём-то вполголоса переговаривались с Цзин Жуном.
Ми Юэ подошёл к ним, чтобы от души поблагодарить.
Без их содействия вытащить из чащи Ван Чжоу и двух его находящихся без сознания подельников и доставить их в институт было бы адски тяжело.
Помощники оказались людьми сдержанными и неразговорчивыми, хоть и вполне доброжелательными. Сдав с рук на руки задержанных и дав Цзин Жуну короткие указания, они быстро удалились.
Зато Ван Чжоу при задержании устроил настоящий цирк. Схватившись закованными в наручники руками за дверной косяк, он насмерть вцепился в него, разыгрывая драму «ни за что не покину гору Линси».
Здоровенный мужик рыдал навзрыд, умываясь соплями и слезами. Глядя на это зрелище, Тао Тяньрань, ещё недавно пылавший праведным гневом, почувствовал невольную жалость и не сдержался:
— Неужели тебе совсем нечего нам сказать?!
«Загладь вину, идиот! Тебе же дают шанс договориться!» — читалось в глазах присутствующих.
Ван Чжоу, опухший от слёз, умоляюще уставился на Тао Тяньраня:
— Старший соученик! Передай учителю... Меня заставили! Честно! Я не хотел ничего этого делать... Умоляю, скажи учителю!
Тао Тяньрань проклял тот миг, когда раскрыл рот. Всегда мягкий и великодушный, старший соученик от вскипевшего от злобы бессилия сорвался на брань:
— Конченый ты человек! Иди и отсиди своё по полной!
Ван Чжоу уволокли в патрульную машину под его визгливые вопли, на которые сбежалась зевать добрая половина сотрудников НИИ горы Линси.
Технические сотрудники перешептывались, пытаясь выяснить, что за чертовщина приключилась за ночь. Те же, кто близко знал Ван Чжоу, предпочли отмолчаться. Лишь двоица стажёров, с которыми тот часто зависал, бросала на Ми Юэ виноватые косые взгляды, словно собираясь за него заступиться.
Тао Тяньрань, устав от этого балагана, гаркнул на них и разогнал по рабочим местам.
О чём они пекутся, догадаться было несложно. Не знай он всей подоплёки, возможно, и сам замолвил бы перед Ми Юэ слово за оступившегося соученика — мол, дай парню шанс исправиться.
Но теперь...
Тао Тяньрань искренне жалел, что Ван Чжоу не украл сразу две пары часов, чтобы срок вышел подлиннее! Нагадившему в собственном доме гнилому человеку место за решёткой, и чем дольше он оттуда не вылезет, тем лучше!
* * *
Когда патрульная машина уехала, профессор Линь созвал руководство института на срочное совещание. Возвращение трёхъярусной пятиногой ажурной серебряной курильницы с орнаментом из журавлей — событие слишком значимое, утаивать его от коллег было бессмысленно да и не нужно.
В присутствии сотрудников полиции экспертный совет института повторно провел освидетельствование восьмигранного золотого кубка с изображениями людей и серебряной курильницы. Все протоколы внесли в реестр, после чего раритеты отправились в запечатанные сейфы хранилища.
Когда формальности завершились, у всех словно камень с души свалился.
Список пропаж сократился с трёх позиций до одной. Да и по поводу трёхцветной статуэтки воина появились хоть какие-то зацепки.
Однако Линь Циньшань прекрасно сознавал: ниточки от преступления тянутся к теневому антикварному рынку Биньхая, а значит, быстро размотать этот клубок не удастся.
От гробницы принцессы Юньцинь до спецхрана НИИ, от цитры Сишань до пропавшей статуэтки воина — их институт превратился в проходной двор для чёрных копателей и воров.
Разъярённый старик Линь взялся за жесткую зачистку внутренних порядков, поклявшись превратить НИИ в неприступную крепость, где ни одна мышь не прошмыгнет.
* * *
Пока начальство совещалось, Ми Юэ утащил Цзин Жуна к себе в общежитие, чтобы обдумать, как подступиться к Нань Тан и выудить из неё нужные сведения.
— Как думаешь, спросить прямо? — посоветовался Ми Юэ с Цзин Жуном. — Мне кажется, она не из тех, кто любит ходить вокруг да около.
Ми Юэ полагал, что раз оба они родом из Биньхая, Цзин Жун должен знать Нань Тан хотя бы со стороны.
Цзин Жун развел руками:
— Я с ней парами слов-то едва перебросился... В Биньхае я жил только в раннем детстве. Со средней школы меня на все каникулы отправляли в военные лагеря на выучку, так что со сверстниками из своего круга я почти не пересекался. С Фэн Цяо и Си Шо мы знались сто лет, а сблизились только благодаря тебе.
И то правда. Не явись в их жизни Ми Юэ, связывающий всех воедино, они с Фэн Цяо и Си Шо так и остались бы шапочными знакомыми.
Поразмыслив, Цзин Жун добавил:
— Слышал я краем уха, будто Нань Тан — внебрачная дочь. До пяти-шести лет она росла где-то на стороне, и лишь потом её забрали в дом Нань.
Ми Юэ опешил.
Поймав его взгляд, Цзин Жун неловко потер переносицу:
— Сплетни не мои. Но то, что она не родная дочь госпожи Нань, — факт почти верный.
В определенном светском кругу такие слухи разлетаются мгновенно: кто нагулял ребёнка на стороне, кто завел любовницу. Все знающие люди при встрече делают вид, что ничего не замечают, но за спиной перешептываются. Богатые семьи до дрожи берегут внешнее приличие.
От этих подробностей Ми Юэ почувствовал к Нань Тан смешанные чувства. Это походило на сочувствие, хотя он тут же осадил себя: с какой стати ему жалеть барышню из высшего общества? Да и едва ли сама Нань Тан нуждалась в чьей-то жалости.
Впрочем, то, что девушка заслужила столь скандальную репутацию, явно намекало: её мачехе было глубоко наплевать на воспитание падчерицы.
— Попробуй спросить, потерять всё равно нечего, — ободрил его Цзин Жун. Его забавляло упрямое смущение Ми Юэ, который переживал за каждое сказанное слово, словно боялся задеть чужую болячку, и мысленно репетировал предстоящий разговор.
Собственного номера Нань Тан у Ми Юэ не водилось, но, к счастью, он сохранился у Цзин Жуна. Набирая цифры, Ми Юэ сжимал трубку, гадая, ответит ли она вообще.
Сам он в дурном расположении духа ни за что не стал бы снимать трубку с незнакомого номера.
К счастью, после нескольких длинных гудков на том конце ответили. Ленивый, слегка вибрирующий женский голос произнёс:
— Алло. Кто это?