В пальцах Цзин Жуна замерли два го-камня. Он с откровенным сомнением вникал в стариковский рассказ о событиях давних лет.
— Делу этому место — в непроходимых дебрях Циньлина. Мы тогда как раз с япошками воевали. Ох, лихое было время, хаос стоял сусветный... Постой-ка, аккурат в сороковом году дело было. Международная обстановка изгадилась, япошкам припекло перебрасывать войска с нашего фронта против англичан с американцами, вот они и принялись утюжить бомбами наш тыл.
Цзин Жун кивнул, показывая, что следит за нитью мысли.
— Давили на нас, гады, хотели сломить дух сопротивления. Месяцами херачили... Мать их так... Под удар тогда попали самые важные узлы в Сычуани, Хэнани и Шэньси. Поговаривали даже, будто японцы заграбастают Сиань — стратегический рубеж, — а оттуда двинут через Циньлин прямо на Сычуань... Да только в Циньлин поди сунься. Горы там — черт ногу сломит, ломиться вслепую никто не дурак.
Цзин Жун согласился: проторчав полмесяца на горе Линси, он на собственной шкуре прочувствовал коварство циньлинского рельефа.
— Впрочем, масштабных операций они не вели, а вот мелкие зачистки устраивали регулярно, — сменил тему Дедушка Цзин. — Тяжело нам тогда приходилось, чего уж. Мало нам было врага, так еще и с гоминьдановцами воевать приходилось. На бумаге-то мы союзники, а на деле — хрен там... Окружили район Шань-Гань-Нин такой блокадой, что не продохнуть. Ни хавки, ни лекарств, голышом сидели... Время и место уяснил? — Старик звонко щелкнул фишкой по доске и, получив утвердительный кивок внука, продолжил: — Так вот, ближе к делу. Этому товарищу Сяо Чжао тогда и девятнадцати не стукнуло — желторотый связной, только-только призвался.
— Несколько купцов пожертвовали нам партию медикаментов. Но вокруг кругом блокада, поэтому груз заныкали в глухой деревушке. От нас снарядили отряд на встречу, да только утечка произошла — нарвались наши на засаду.
— Свои слили? — перебил Цзин Жун.
— Какие еще «свои»! Разные партии, вражда мертвая, — хмыкнул старик. — Короче, Сяо Чжао при прорыве отбился от сослуживцев. Долго плутал по чаще, окончательно потерял ориентир, а через пару дней бесцельных метаний нос к носу столкнулся с вражеским патрулем.
Цзин Жун подобрался. Наконец-то разговор вернулся к сути.
— Японцы, видать, выполняли тайную вылазку, а потому окропить землю кровью одинокого бойца для них было святым делом — живых свидетелей не оставляют. У Сяо Чжао ни патронов, ни крошки сухаря. Он и решил: заманю этих сук в глушь, найду обрыв и сдохну вместе с ними, утяну на тот свет. И вот когда ноги у него подкашивались, а перед глазами плыли кровавые круги, сверху донесся свист. Чжао задрал голову и увидел над скалой человека. Обычный мужик, горный охотник. Заметив, что парень еле дышит, тот соскочил вниз, сгреб его в охапку, взвалил на спину и в мгновение ока утащил к себе в укрытие.
— Едва они затаились, подоспел патруль. Сяо Чжао понял, что в ущелье сидит не один охотник — их там целая артель собралась. Да только прятались они филигранно: лишь птичий пересвист перекатывался по камням — так они подавали друг другу сигналы. Когда японцы ввалились в лощину, у Чжао душа в пятки ушла. Только что готов был сдохнуть, а тут жить захотелось до судорог — испугался, что из-за него погибучие головы сложат мирные люди.
— Но спаситель прижал его голову к земле и строго-настрого наказал: «Лежи, не рыпайся и башку не задирай. У нас пару берданок на всех, осечки быть не должно». Парнишка замёр, дышать боялся. И тут прямо у него над ухом пронзительно и протяжно прозвучал свист.
Цзин Жун вздрогнул. Какая-то дерзкая, отчаянная мысль мелькнула на краю сознания, но не успел он её поймать, как дедовский голос снова увлёк его за собой.
— После этого свиста лощина содрогнулась от пальбы и диких воплей япошек. Сяо Чжао помнил указ, носом уткнулся в пыль и поднять глаз не смел. Но по звукам понял: там творится сущий ад. Японцы херачили наугад, беспорядочно, пара пуль даже рикошетом чиркнула над его валуном. А вслед за стрельбой донесся рык. Утробный, жуть наводящий. Чжао не мог разобрать, чьи это глотки: вроде медведи рычат, да только не одни они... Деревенские парни с детства напуганы дедовскими сказками про людоедов, вот он и замер ни жив ни мертв — не дай бог япошки проглядят, а зверье причует да уволочет.
— Как потом вспоминал Сяо Чжао, бойня длилась минут десять. Он не поднимал головы, лишь слышал этот кошмарный замес: озверелый рев и предсмертные визги карателей, впавших в полный животный ужас. Поначалу трассировали пулеметы, да из-за спины изредка похлопывали самодельные мушкеты. А потом затихло всё. Ни выстрела, ни стона. Лощина погрузилась в звенящую тишину, словно явившиеся ниоткуда хищники растаяли в тумане.
— Сяо Чжао шепотом спросил у соседа: «Можно вставать?» В ответ — тишина. Пересилив страх, он высунулся. Рядом лежал узелок из синей холстины с парушками из грубой муки, а на земле углем была выведена жирная стрелка и надпись: * «Вон из ущелья»*.
— Парень глянул вниз — и обомлел. Вся лощина завалена растерзанными трупами. Животы вспароты, кишки наружу, снег и камни залиты алой юшкой... Ни одной живой души среди врагов. Да и спасители его испарились. Прихватив японские арисаки с патронами, они сгинули в дебрях, словно их и не было никогда. Будто весь этот ад Сяо Чжао просто померещился.
— А дальше? — сгорая от любопытства, спросил Цзин Жун.
— А дальше... — Дедушка Цзин с победным стуком опустил очередную фишку на доску и, оглядев безнадежное положение внука, ехидно оскалился: — Ну что, сопляк, сдулся?
Цзин Жун окинул взглядом разгромленную позицию и без споров признал поражение.
— Дальше Сяо Чжао потопал по стрелке. Двое суток пробирался сквозь чащу, а когда выбрался к людям, оказалось, что его занесло черт знает куда от Тунгуаня... Чудом свой полк отыскал.
Концовка показалась Цзин Жуну пресноватой, без мистического флера первой половины рассказа. Впрочем, логично: не вернись парень живым, кто бы поведал эту историю?
Немного поразмыслив, Цзин Жун уточнил:
— Вы сказали, Сяо Чжао слышал свист... То есть звери пошли в атаку сразу после этого сигнала?
— За что купил, за то и продаю, — развел руками старик. — Откуда мне знать, где там правда, а где байки?
Мысли Цзин Жуна смешались в тугой узел. Если эта легенда — не вымысел, выходит, в прошлом уже существовал человек, способный на то, в чем он подозревал фигуранта. Неужели эти таинственные лесные охотники, повелевавшие зверьем, передали свой редкий дар потомкам?
А что, если следы ведут вовсе не к Ми Юэ? Что, если в дремучих чащобах Циньлина сокрыто целое племя, хранящее давние тайны, и кровавая расправа в горах — их рук дело?
Стаи беснующихся хищников и пронзительный свист перед атакой... Слишком много совпадений, чтобы списать всё на слепую случайность. «Но черт возьми, — удрученно подумал Цзин Жун, — как это доказать?»
Даже дед, рассказчик этой истории, воспринимал ее всего лишь как фронтовую байку.
Тяжело вздохнув, Цзин Жун без особой надежды поинтересовался:
— А тот парень... дядя Чжао... с ним как-то можно связаться?
— Ты в своем уме? — качнул головой Дедушка Цзин. — Откуда мне его знать? Наш старый командир и его адъютант давным-давно в земле лежат... Сложи года — им бы сейчас за сотню перевалило!
Цзин Жун готов был к такому ответу, но всё равно ощутил укол разочарования. Желание добраться до первоисточника разлетелось в прах.
Старик с любопытством смерил его взглядом:
— Чего скис? Для твоего расследования толку мало?
Цзин Жун не сдержал ироничной ухмылки:
— Деда, эта история прошла через десятые руки. Кто знает, что там правда, а что приукрасили...
— Чистая правда! — Старик решительно махнул рукой, пресекая сомнения. — Старый начальник за чаркой лично рассказывал: земляк его ординарца своими глазами видел ту самую синюю тряпицу, в которую Чжао заворачивал горные лепёшки. Он её как реликвию всю жизнь хранил!
— Сам-то ты её не видел, — буркнул Цзин Жун.
Дедушка Цзин поперхнулся, но любопытство взяло верх:
— Ты это к чему? У вас там тоже кого-то зверье загрызло? Слышь, если кто-то действительно натравил тварей, ищи мотив! Проверь, кому покойный дорогу перешел. Без кровной обиды никто не станет так изворачиваться — это ж скольких лютых хищников надо скрутить в барань рог! Дело-то нешуточное... Ты посмотри, наших дворовых псов хрен загонишь лапы мыть, а тут дикое зверьё!
Цзин Жун уже собрался возразить, как вдруг его озарило.
Старик, заметив, как изменился взгляд внука, победоносно оскалился и уже приготовился отвесить очередную мудрость, но Цзин Жун неожиданно подскочил с места, швырнул фишки на доску и со всех ног рванул на второй этаж.
— Эх, дурачина... — качая головой, проворчал дед ему вослед. — Вечно оглашенный несется...