Разговор прервался.
Цзин Жун поглядел на потемневший экран телефона и досадно вздохнул. Ему всегда казалось, что Ми Юэ — парень простецкий, душой чистый, без двойного дна. Однако на поверку хитрости ему было не занимать: вздумай спросить о чём-то не том, он мигом уводил разговор за тридевять земель. Впрочем, капитан и сам дал слабину, не решившись прижать его к стене.
Подойдя к окну, Цзин Жун прикурил сигарету и прислонился к раме.
В голове царила неразбериха. Одна мысль твердила, что спускать всё с рук было ошибкой, а другая шептала: продолжать расспросы — настоящая жестокость. Ему не хотелось ковырять незажившие раны в душе юноши. Погибшая семья из трёх человек состояла из людей, которых Ми Юэ прекрасно знал. Особенно малышка А-Ци — семилетняя девчушка, которая постоянным хвостиком бегала за ним и без конца звонко кликала «братцем».
В институте никто толком не помнил, с чего началась их дружба. Просто в один прекрасный день эта смешливая и болтливая девчушка стала заглядывать к исследователям на гору Линси — то яиц домашней птицы принесёт, то свежих овощей. Ми Юэ был самым младшим из сотрудников, к тому же обладал лёгким, открытым нравом, вот А-Ци и привязалась к нему больше всех.
От деревни Мацзягоу до института путь неблизкий, но для горных ребятишек с малых лет бегать по склонам — дело обычное, и родители давно привыкли к её отлучкам с деревенской оравой. Впрочем, А-Ци не брезговала совершать такие вылазки и в одиночку, прихватив с собой пару огромных дворовых псов.
Выкраивая свободную минутку между исследованиями, Ми Юэ сажал девочку рядом и увлечённо давал ей уроки: читал древние стихи, учил азам английского и математики, а в обед уводил с собой в институтскую столовую. Местные паровые булочки с мясом славились на всю округу, так что Ми Юэ часто прикупал парочку лишних, чтобы А-Ци порадовала домашних.
Позже именно Ми Юэ подал её родителям мысль развернуть птицеводческое хозяйство, сдавая мясо и яйца прямо в столовую института. Загоревшись этой идеей, супруги взялись за дело. Изначально их дом стоял в глубине деревни, но ради просторного загона для кур пришлось выселиться на самый край селения.
Цзин Жун понимал: Ми Юэ вполне мог терзать себя виной именно из-за этого.
В голове юноши непременно крутился проклятый круг размышлений: не дай он тот совет, семья не перебралась бы на отшиб, не пересеклась бы с бандой чёрных копателей, выбравшихся из лесных дебрей, и жуткая трагедия... возможно, никогда бы не случилась. Цзин Жун осознавал всю нелепость подобных самообвинений, но ведь Ми Юэ — едва перешагнувший двадцатилетний рубеж парень с невероятно отзывчивым сердцем. Он ласков с подбитым сычом, делится едой со случайной обезьяной, тревожась, как бы зверушки не остались голодными.
Страшно было даже представить, какую тяжесть носило в себе это юное сердце. Возможно, и впрямь не стоило устраивать ему допрос с пристрастием. Однако Цзин Жун искренне жаждал достучаться до него, добиться доверия, услышать подробный рассказ о его связи с погибшей семьёй. Вдруг в этих воспоминаниях кроется нечто упущенное из виду?
Знали ли грабители гробниц родителей А-Ци заранее? Преступники такого толка никогда не действуют наугад: они проводят разведку местности, тщательно прокладывают маршруты отхода. Не заприметили ли они уединённую ферму на окраине как идеальный перевалочный пункт ещё во время подготовления налёта? Вполне вероятно, что они вступали с хозяевами в контакт под каким-то предлогом. Заметил ли кто-нибудь эту деталь?
Однако, если отбросить прошлые нити, главным раздражителем для Цзин Жуна оставалась последняя фраза, вырвавшаяся у единственного дожившего до больницы грабителя: в мгновение, когда на них кинулась звериная свора, из тьмы донёсся свист.
По правде говоря, с юридической точки зрения такой показательный «свист» был шит белыми нитками. В ту ночь в горах бушевал свирепый буран, видимость и слух были на нуле. Способен ли смертельно перепуганный человек, зажатый в кольцо хищников, распознать чёткий свисток сквозь вой урагана? Любой житель северных широт знает: порывы ветра в ущельях часто издают звуки, неотличимые от человеческого свиста.
Возможно, это не более чем галлюцинация.
А если нет?
Причина, по которой капитан зацепился именно за эту зацепку и пристально всмотрелся в фигуру Ми Юэ, кроется в заключении судмедэкспертов. Проведя серию кропотливых экспертиз останков, специалисты пришли к потрясающему выводу: на грабителей напал не одинокий хищник, а целая стая.
Причём стая, состоявшая из абсолютно разных зверей.
На изувеченных телах чётко прослеживались следы когтей и клыков бурого медведя, леопарда и северо-западного волка. Бонусом шёл ещё один тип мелких повреждений — эксперт предположил, что они принадлежат небольшому хищнику вроде лисицы.
Озвучивая выводы, патологоанатом сам едва сдерживал неловкость, сознавая аномальность вердикта. Подобный «кооператив» противоречит самой природе диких животных! В естественной среде зверь — редкий гость на человеческих тропах, а уж идея устроить совместную коллективную облаву и вовсе абсурдна. Когда на охоту выходит волчья стая, даже одиночные гиганты — медведи и барсы — предпочитают уступить дорогу, не говоря о тщедушных лисицах.
Но факты неумолимы: звери действовали сообща.
Именно из-за этого вопиющего мистицизма дело и легло на стол вышестоящего руководства с пометкой «глухарь». Научная логика заходила в тупик.
Цзин Жун мысленно возвращался к той же догадке: а что, если свист — не плод агонизирующего разума? Что, если зверей в самом деле созвала воедино чья-то воля?
Управление зверями.
От одного мыслительного соприкосновения с этим фантастическим, подёрнутым древней тайной понятием у капитана заломило виски. Увязавшись за Ми Юэ в Биньхай, он собственными глазами видел, как легко юноша сходился с пернатыми и приматами. Но совка и обезьяна — мирные создания, лишённые врождённой кровожадности.
История же Ван Сяоху о ядовитой змее оставалась лишь ничем не подкреплённым словом, да и гадина никого в итоге не цапнула. Главным контраргументом выступала личность самого Ми Юэ. В нём не проглядывало ни капли социопатии или жажды разрушения. Напротив, парень был до наивности доверчив и добр. Он обладал развитым чувством ответственности и изрядным упрямством — иначе не ринулся бы сломя голову за Ван Ином в Биньхай. К тому же в его натуре отчётливо прослеживалось органическое неприятие зла.
Взять хотя бы резной золотой шарик для благовоний, утащенный обезьяной. Молчи Ми Юэ — никто бы вовек не догадался о его существовании, ведь сами копатели толком не знали, где профукали реликвию. И всё же парень без колебаний сдал ценность полиции. Это доказывало высокий уровень внутренней дисциплины и безупречные моральные ориентиры.
Способен ли такой человек напустить ораву свирепых тварей, чтобы растерзать людей с леденящей душу жестокостью?!
Выпустив изо рта сизый дымный шлейф, Цзин Жун тихо пробормотал:
— Человеческая природа полна тьмы и противоречий...
По роду службы он таких видоизменений насмотрелся сполна: вспышки спонтанного зла порой накрывают людей так внезапно, что до роковой секунды они сами не подозревают о бездне внутри себя.
К тому же у Ми Юэ имелось алиби, которое невозможно было проверить. Подземный чёрный рынок нельзя проверить, а значит, подтвердить его присутствие там официальными средствами не представляется возможным. Что, если парень попросту солгал? Что, если в ту ночь его ноги не было на чёрном рынке? А банковские транзакции и движение средств — дело техники, состряпать ложную цепочку не составляет труда.
Внезапно зазвонил телефон. Взглянув на экран и узнав номер деда, капитан спешно принял вызов. Не успел он вымолвить и слова, как из динамика раздался бодрый, раскатистый бас:
— Паршивец! Я тебе что про сигареты говорил?! Опять смолишь?!
Цзин Жун удручённо вздохнул:
— Дед, ты какими глазами это разглядел?
— А такими! Я под окнами твоими стою!
Выглянув в окно, Цзин Жун действительно увидел старика, стоящего на мощёной дорожке. На прилегающем газоне резвилась свернувшаяся в узел свора чересчур гиперактивных золотистых ретриверов. Задумавшись, он совсем прослушал этот собачий гвалт.
Погасив сигарету в пепельнице, Цзин Жун поднял руку:
— Погасил.
Дедушка Цзин решительно взмахнул рукой:
— Спускайся, в партии сыграем!
— Да я тут... — попытался откреститься капитан.
— Марш вниз!
Цзин Жун лишний раз убедился в нерушимости дедовского авторитета.
* * *
Едва Цзин Жун ступил на улицу, на него тут же навалилась банда упитанных ретриверов. Псы по очереди прыгали на него передними лапами, с упоением виляли хвостами и ласково скулили, выпрашивая обнимашки.
— Дед, ты только посмотри на них! — сокрушался капитан, отряхиваясь. — Наглым образом саботируют мой личный покой, а вид делают такой, будто проявляют высшую нежность! Хитрые твари!
Дедушка Цзин, раскладывавший на скамейке деревянные фигуры, лишь искренне хохотал. Дождавшись, пока псы нарезвятся и прибегут ластиться к нему самому, он трепетно потрепал каждого по холке и отправил резвиться по двору.
Одежда Цзин Жуна пришла в полное непотребство: собачья шерсть, обрывки травы, следы грязных лап...
— Это что ещё за послабления в распорядке? — проворчал он. — Ты же сам велел мыть им лапы после каждой прогулки, прежде чем в дом пускать?
— Тоже мне, нашёл с кем счёты сводить! С несмышлёными мохнатыми ребятами! — отмахнулся дедушка Цзин. — К тому же ветеринар на прививках предупреждал: от частого мытья у собак лапы сохнут, дерматит начаться может.
Цзин Жун закатил глаза:
— За ними ухода больше, чем за мной в детстве было!
— А толку от тебя? — мгновенно парировал дед, сурово сверкнув глазами. — Год круглый где-то шляешься! Кто со мной каждый день коротает? Ты, что ли?!
Капитан предпочёл промолчать. У псов хотя бы нет рабочей недели...
Дедушка Цзин тем временем продолжил:
— Ты думаешь, раз не говорят — значит глупые? Всё они соображают, да ещё как. Смышлёный народ.
Цзин Жун замер, и в голове его блеснула мысль:
— Дед... А тебе в жизни не встречались люди, умеющие повелевать зверьём? Ну, знаешь... такие, чтоб способны подчинять хищников и натравливать их на людей?
Дедушка Цзин задумчиво прищурился, погружаясь в воспоминания:
— Хм... Лично с такими не сталкивался. Но вот мой бывший старый начальник как-то рассказывал историю...
Цзин Жун мгновенно обратился в слух:
— Какую историю?
Дедушка Цзин неторопливо сделал первый ход:
— Ну, историю эту наш старый начальник услышал от своего адъютанта, тот — от своего земляка, а земляку её поведал один боевой товарищ...
Цзин Жун молча посмотрел на деда.
Заметив скепсис на лице внука, дед отвесил ему лёгкий подзатыльник:
— Чего скривился-то? Слушать будешь или нет?
Уловив, что старик горит желанием поностальгировать, Цзин Жун тут же сменил тон на предельно угодливый:
— Конечно буду, дед, рассказывай!
Единственное, что смущало капитана: пройдя через такой испорченный телефон, байка могла измениться до неузнаваемости.
Поворчав для порядка, дедушка Цзин всё же пошёл на уступку и заговорил рассудительным тоном:
— Ладно, можешь считать это просто сказкой. Дело-то и впрямь невероятное...